Crime and Punishment
Fyodor Dostoevsky
Dual Language E-Book (Russian and English)


Russian E-Books. Books in Russian, English or Both side-by-side.

Table of Contents
Show in Russian and English
Show in English Only
Show in Russian Only

Crime and Punishment

Crime and Punishment
Fyodor Dostoevsky
Part 2
Chapter 2
Fyodor Dostoevsky Part 2 Chapter 1 Преступление и наказание
Федор Достоевский
Часть Вторая
2

"And what if there has been a search already? What if I find them in my room?" "А что, если уж и был обыск? Что, если их как раз у себя и застану?"

But here was his room. Nothing and no one in it. No one had peeped in. Even Nastasya had not touched it. But heavens! how could he have left all those things in the hole? Но вот его комната. Ничего и никого; никто не заглядывал. Даже Настасья не притрогивалась. Но, господи! Как мог он оставить давеча все эти вещи в этой дыре?

He rushed to the corner, slipped his hand under the paper, pulled the things out and lined his pockets with them. There were eight articles in all: two little boxes with ear-rings or something of the sort, he hardly looked to see; then four small leather cases. There was a chain, too, merely wrapped in newspaper and something else in newspaper, that looked like a decoration.... Он бросился в угол, запустил руку под обои и стал вытаскивать вещи и нагружать ими карманы. Всего оказалось восемь штук: две маленькие коробки с серьгами или с чем-то в этом роде - он хорошенько не посмотрел; потом четыре небольшие сафьянные футляра. Одна цепочка была просто завернута в газетную бумагу. Еще что-то в газетной бумаге, кажется орден...

He put them all in the different pockets of his overcoat, and the remaining pocket of his trousers, trying to conceal them as much as possible. He took the purse, too. Then he went out of his room, leaving the door open. He walked quickly and resolutely, and though he felt shattered, he had his senses about him. Он поклал все в разные карманы, в пальто и в оставшийся правый карман панталон, стараясь, чтоб было неприметнее. Кошелек тоже взял заодно с вещами. Затем вышел из комнаты, на этот раз даже оставив ее совсем настежь.

He was afraid of pursuit, he was afraid that in another half-hour, another quarter of an hour perhaps, instructions would be issued for his pursuit, and so at all costs, he must hide all traces before then. He must clear everything up while he still had some strength, some reasoning power left him.... Он шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что весь изломан, но сознание было при нем. Боялся он погони, боялся, что через полчаса, через четверть часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следить за ним; стало быть, во что бы ни стало, надо было до времени схоронить концы. Надо было управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь рассуждение...

Where was he to go?Куда же идти?

That had long been settled: "Fling them into the canal, and all traces hidden in the water, the thing would be at an end." So he had decided in the night of his delirium when several times he had had the impulse to get up and go away, to make haste, and get rid of it all. But to get rid of it, turned out to be a very difficult task Это было уже давно решено: "Бросить все в канаву, и концы в воду, и дело с концом". Так порешил он еще ночью, в бреду, в те мгновения, когда, он помнил это, несколько раз порывался встать и идти: "поскорей, поскорей, и все выбросить". Но выбросить оказалось очень трудно.

He wandered along the bank of the Ekaterininsky Canal for half an hour or more and looked several times at the steps running down to the water, but he could not think of carrying out his plan; either rafts stood at the steps' edge, and women were washing clothes on them, or boats were moored there, and people were swarming everywhere. Moreover he could be seen and noticed from the banks on all sides; it would look suspicious for a man to go down on purpose, stop, and throw something into the water. And what if the boxes were to float instead of sinking? And of course they would. Even as it was, everyone he met seemed to stare and look round, as if they had nothing to do but to watch him. "Why is it, or can it be my fancy?" he thought.Он бродил по набережной Екатерининского канала уже с полчаса, а может и более, и несколько раз посматривал на сходы в канаву, где их встречал. Но и подумать нельзя было исполнить намерение: или плоты стояли у самых сходов и на них прачки мыли белье, или лодки были причалены, и везде люди так и кишат, да и отовсюду с набережных, со всех сторон, можно видеть, заметить: подозрительно, что человек нарочно сошел, остановился и что-то в воду бросает. А ну как футляры не утонут, а поплывут? Да и конечно так. Всякий увидит. И без того уже все так и смотрят, встречаясь, оглядывают, как будто им и дело только до него. "Отчего бы так, или мне, может быть, кажется", - думал он.

At last the thought struck him that it might be better to go to the Neva. There were not so many people there, he would be less observed, and it would be more convenient in every way, above all it was further off. He wondered how he could have been wandering for a good half-hour, worried and anxious in this dangerous past without thinking of it before. And that half-hour he had lost over an irrational plan, simply because he had thought of it in delirium! He had become extremely absent and forgetful and he was aware of it. He certainly must make hasteНаконец, пришло ему в голову, что не лучше ли будет пойти куда-нибудь на Неву? Там и людей меньше, и незаметнее, и во всяком случае удобнее, а главное - от здешних мест дальше. И удивился он вдруг: как это он целые полчаса бродил в тоске и тревоге, и в опасных местах, а этого не мог раньше выдумать! И потому только целые полчаса на безрассудное дело убил, что так уже раз во сне, в бреду решено было! Он становился чрезвычайно рассеян и забывчив и знал это. Решительно надо было спешить!

He walked towards the Neva along V---- Prospect, but on the way another idea struck him. "Why to the Neva? Would it not be better to go somewhere far off, to the Islands again, and there hide the things in some solitary place, in a wood or under a bush, and mark the spot perhaps?" And though he felt incapable of clear judgment, the idea seemed to him a sound one.But he was not destined to go there.Он пошел к Неве по В-му проспекту; но дорогою ему пришла вдруг еще мысль: "Зачем на Неву? Зачем в воду? Не лучше ли уйти куда-нибудь очень далеко, опять хоть на Острова, и там где-нибудь, в одиноком месте, в лесу, под кустом, - зарыть все это и дерево, пожалуй, заметить?" И хотя он чувствовал, что не в состоянии всего ясно и здраво обсудить в эту минуту, но мысль ему показалась безошибочною.

For coming out of V---- Prospect towards the square, he saw on the left a passage leading between two blank walls to a courtyard. On the right hand, the blank unwhitewashed wall of a four-storied house stretched far into the court; on the left, a wooden hoarding ran parallel with it for twenty paces into the court, and then turned sharply to the left. Here was a deserted fenced-off place where rubbish of different sorts was lying. At the end of the court, the corner of a low, smutty, stone shed, apparently part of some workshop, peeped from behind the hoarding. It was probably a carriage builder's or carpenter's shed; the whole place from the entrance was black with coal dust. Here would be the place to throw it, he thought. Not seeing anyone in the yard, he slipped in, and at once saw near the gate a sink, such as is often put in yards where there are many workmen or cab-drivers; and on the hoarding above had been scribbled in chalk the time-honoured witticism, "Standing here strictly forbidden." This was all the better, for there would be nothing suspicious about his going in. "Here I could throw it all in a heap and get away!"Но и на Острова ему не суждено было попасть, а случилось другое: выходя с В--го проспекта на площадь, он вдруг увидел налево вход во двор, обставленный совершенно глухими стенами. Справа, тотчас же по входе в ворота, далеко во двор тянулась глухая небеленая стена соседнего четырехэтажного дома. Слева, параллельно глухой стене и тоже сейчас от ворот, шел деревянный забор, шагов на двадцать в глубь двора, и потом уже делал перелом влево. Это было глухое отгороженное место, где лежали какие-то материалы. Далее, в углублении двора, выглядывал из-за забора угол низкого, закопченного, каменного сарая, очевидно часть какойнибудь мастерской. Тут, верно, было какое-то заведение, каретное или слесарное, или что-нибудь в этом роде; везде, почти от самых ворот, чернелось много угольной пыли. "Вот бы куда подбросить и уйти!" - вздумалось ему вдруг. Не замечая никого во дворе, он прошагнул в ворота и как раз увидал, сейчас же близ ворот, прилаженный у забора желоб (как и часто устраивается в таких домах, где много фабричных, артельных, извозчиков и проч.), а над желобом, тут же на заборе, надписана была мелом всегдашняя в таких случаях острота: "Сдесь становитца воз прещено". Стало быть, уж и тем хорошо, что никакого подозрения, что зашел и остановился. "Тут все так разом и сбросить где-нибудь в кучку и уйти!"

Looking round once more, with his hand already in his pocket, he noticed against the outer wall, between the entrance and the sink, a big unhewn stone, weighing perhaps sixty pounds. The other side of the wall was a street. He could hear passers-by, always numerous in that part, but he could not be seen from the entrance, unless someone came in from the street, which might well happen indeed, so there was need of haste. Оглядевшись еще раз, он уже засунул и руку в карман, как вдруг у самой наружной стены, между воротами и желобом, где все расстояние было шириною в аршин, заметил он большой неотесанный камень, примерно, может быть, пуда в полтора весу, прилегавший прямо к каменной уличной стене. За этою стеной была улица, тротуар, слышно было, как шныряли прохожие, которых здесь всегда немало; но за воротами его никто не мог увидать, разве зашел бы кто с улицы, что, впрочем, очень могло случиться, а потому надо было спешить.

He bent down over the stone, seized the top of it firmly in both hands, and using all his strength turned it over. Under the stone was a small hollow in the ground, and he immediately emptied his pocket into it. The purse lay at the top, and yet the hollow was not filled up. Then he seized the stone again and with one twist turned it back, so that it was in the same position again, though it stood a very little higher. But he scraped the earth about it and pressed it at the edges with his foot. Nothing could be noticed.Он нагнулся к камню, схватился за верхушку его крепко, обеими руками, собрал все свои силы и перевернул камень. Под камнем образовалось небольшое углубление; тотчас же стал он бросать в него все из кармана. Кошелек пришелся на самый верх, и все-таки в углублении оставалось еще место. Затем он снова схватился за камень, одним оборотом перевернул его на прежнюю сторону, и он как раз пришелся в свое прежнее место, разве немного, чуть-чуть казался повыше. Но он подгреб земли и придавил по краям ногою. Ничего не было заметно.

Then he went out, and turned into the square. Again an intense, almost unbearable joy overwhelmed him for an instant, as it had in the police-office. "I have buried my tracks! And who, who can think of looking under that stone? It has been lying there most likely ever since the house was built, and will lie as many years more. And if it were found, who would think of me? It is all over! No clue!" And he laughed. Yes, he remembered that he began laughing a thin, nervous noiseless laugh, and went on laughing all the time he was crossing the square. But when he reached the K---- Boulevard where two days before he had come upon that girl, his laughter suddenly ceased. Other ideas crept into his mind. He felt all at once that it would be loathsome to pass that seat on which after the girl was gone, he had sat and pondered, and that it would be hateful, too, to meet that whiskered policeman to whom he had given the twenty copecks: "Damn him!"Тогда он вышел и направился к площади. Опять сильная, едва выносимая радость, как давеча в конторе, овладела им на мгновение. "Схоронены концы! И кому, кому в голову может прийти искать под этим камнем? Он тут, может быть, с построения дома лежит и еще столько же пролежит. А хоть бы и нашли: кто на меня подумает? Все кончено! Нет улик!" - и он засмеялся. Да, он помнил потом, что он засмеялся нервным, мелким, неслышным, долгим смехом, и все смеялся, все время, как проходил через площадь. Но когда он ступил на К-й бульвар, где третьего дня повстречался с тою девочкой, смех его вдруг прошел. Другие мысли полезли ему в голову. Показалось ему вдруг тоже, что ужасно ему теперь отвратительно проходить мимо той скамейки, на которой он тогда, по уходе девочки, сидел и раздумывал, и ужасно тоже будет тяжело встретить опять того усача, которому от тогда дал двугривенный: "Черт его возьми!"

He walked, looking about him angrily and distractedly. All his ideas now seemed to be circling round some single point, and he felt that there really was such a point, and that now, now, he was left facing that point--and for the first time, indeed, during the last two months.Он шел, смотря кругом рассеянно и злобно. Все мысли его кружились теперь около одного какого-то главного пункта, - и он сам чувствовал, что это действительно такой главный пункт и есть и что теперь, именно теперь, он остался один на один с этим главным пунктом, - и что это даже в первый раз после этих двух месяцев.

"Damn it all!" he thought suddenly, in a fit of ungovernable fury. "If it has begun, then it has begun. Hang the new life! Good Lord, how stupid it is!... And what lies I told to-day! How despicably I fawned upon that wretched Ilya Petrovitch! But that is all folly! What do I care for them all, and my fawning upon them! It is not that at all! It is not that at all!""А черт возьми это все! - подумал он вдруг в припадке неистощимой злобы. - Ну началось, так и началось, черт с ней и с новою жизнию! Как это, господи, глупо!.. А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко лебезил и заигрывал давеча с сквернейшим Ильей Петровичем! А впрочем, вздор и это! Наплевать мне на них на всех, да и на то, что я лебезил и заигрывал! Совсем не то! Совсем не то!..

Suddenly he stopped; a new utterly unexpected and exceedingly simple question perplexed and bitterly confounded him.Вдруг он остановился; новый, совершенно неожиданный и чрезвычайно простой вопрос разом сбил его с толку и горько его изумил:

"If it all has really been done deliberately and not idiotically, if I really had a certain and definite object, how is it I did not even glance into the purse and don't know what I had there, for which I have undergone these agonies, and have deliberately undertaken this base, filthy degrading business? And here I wanted at once to throw into the water the purse together with all the things which I had not seen either... how's that?""Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал... Это как же?"

Yes, that was so, that was all so. Yet he had known it all before, and it was not a new question for him, even when it was decided in the night without hesitation and consideration, as though so it must be, as though it could not possibly be otherwise.... Yes, he had known it all, and understood it all; it surely had all been settled even yesterday at the moment when he was bending over the box and pulling the jewel-cases out of it.... Yes, so it was.Да, это так; это все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и совсем это не новый вопрос для него; и когда ночью решено было в воду кинуть, то решено было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так тому и следует быть, как будто иначе и быть невозможно... Да, он это все знал и все помнил; да чуть ли это уже вчера не было так решено, в ту самую минуту, когда он над сундуком сидел и футляры из него таскал... А ведь так!..

"It is because I am very ill," he decided grimly at last, "I have been worrying and fretting myself, and I don't know what I am doing.... Yesterday and the day before yesterday and all this time I have been worrying myself.... I shall get well and I shall not worry.... But what if I don't get well at all? Good God, how sick I am of it all!""Это оттого что я очень болен, - угрюмо решил он наконец, - я сам измучил и истерзал себя, и сам не знаю, что делаю... И вчера, и третьего дня, и все это время терзал себя... Выздоровлю и... не буду терзать себя... А ну как совсем и не выздоровлю? Господи! Как это мне все надоело!.."

He walked on without resting. He had a terrible longing for some distraction, but he did not know what to do, what to attempt. A new overwhelming sensation was gaining more and more mastery over him every moment; this was an immeasurable, almost physical, repulsion for everything surrounding him, an obstinate, malignant feeling of hatred. All who met him were loathsome to him--he loathed their faces, their movements, their gestures. If anyone had addressed him, he felt that he might have spat at him or bitten him....Он шел не останавливаясь. Ему ужасно хотелось как-нибудь рассеяться, но он не знал, что сделать и что предпринять. Одно новое, непреодолимое ощущение овладевало им все более и более почти с каждой минутой: это было какое-то бесконечное, почти физическое отвращение ко всему встречавшемуся и окружающему, упорное, злобное, ненавистное. Ему гадки были все встречные, - гадки были их лица, походка, движения. Просто наплевал бы на кого-нибудь, укусил бы, кажется, если бы кто-нибудь с ним заговорил...

He stopped suddenly, on coming out on the bank of the Little Neva, near the bridge to Vassilyevsky Ostrov. "Why, he lives here, in that house," he thought, "why, I have not come to Razumihin of my own accord! Here it's the same thing over again.... Very interesting to know, though; have I come on purpose or have I simply walked here by chance? Never mind, I said the day before yesterday that I would go and see him the day _after_; well, and so I will! Besides I really cannot go further now."Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. "Вот тут он живет, в этом доме, - подумал он. - Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же история, как тогда... А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел да сюда зашел? Все равно; сказал я... третьего дня... что к нему после того на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти..."

He went up to Razumihin's room on the fifth floor.Он поднялся к Разумихину в пятый этаж.

The latter was at home in his garret, busily writing at the moment, and he opened the door himself. It was four months since they had seen each other. Razumihin was sitting in a ragged dressing-gown, with slippers on his bare feet, unkempt, unshaven and unwashed. His face showed surprise.Тот был дома, в своей каморке, и в эту минуту занимался, писал, и сам ему отпер. Месяца четыре как они не видались. Разумихин сидел у себя в истрепанном до лохмотьев халате, в туфлях на босу ногу, всклокоченный, небритый и неумытый. На лице его выразилось удивление.

"Is it you?" he cried. He looked his comrade up and down; then after a brief pause, he whistled.- Что ты? - закричал он, осматривая с ног до головы вошедшего товарища; затем помолчал и присвистнул.

"As hard up as all that! Why, brother, you've cut me out!" he added, looking at Raskolnikov's rags. "Come sit down, you are tired, I'll be bound."- Неужели уж так плохо? Да ты, брат, нашего брата перещеголял, - прибавил он, глядя на лохмотья Раскольникова. - Да садись же, устал небось!

And when he had sunk down on the American leather sofa, which was in even worse condition than his own, Razumihin saw at once that his visitor was ill.- и когда тот повалился на клеенчатый турецкий диван, который был еще хуже его собственного, Разумихин разглядел вдруг, что гость его болен.

"Why, you are seriously ill, do you know that?" He began feeling his pulse. Raskolnikov pulled away his hand. - Да ты серьезно болен, знаешь ты это? - Он стал щупать его пульс; Раскольников вырвал руку.

"Never mind," he said, "I have come for this: I have no lessons.... I wanted,... but I don't really want lessons...."- Не надо, - сказал он, - я пришел... вот что: у меня уроков никаких... я хотел было... впрочем, мне совсем не надо уроков...

"But I say! You are delirious, you know!" Razumihin observed, watching him carefully.- А знаешь что? Ведь ты бредишь! - заметил наблюдавший его пристально Разумихин.

"No, I am not."- Нет, не брежу...

Raskolnikov got up from the sofa. As he had mounted the stairs to Razumihin's, he had not realised that he would be meeting his friend face to face. Now, in a flash, he knew, that what he was least of all disposed for at that moment was to be face to face with anyone in the wide world. His spleen rose within him. He almost choked with rage at himself as soon as he crossed Razumihin's threshold.Раскольников встал с дивана. Подымаясь к Разумихину, он не подумал о том, что с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Теперь же, в одно мгновение, догадался он, уже на опыте, что всего менее расположен, в эту минуту, сходиться лицом к лицу с кем бы то ни было в целом свете. Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не захлебнулся от злобы на себя самого, только что переступил порог Разумихина.

"Good-bye," he said abruptly, and walked to the door.- Прощай! - сказал он вдруг и пошел к двери.

"Stop, stop! You queer fish."- Да ты постой, постой, чудак!

"I don't want to," said the other, again pulling away his hand.- Не надо!.. - повторил тот, опять вырывая руку.

"Then why the devil have you come? Are you mad, or what? Why, this is... almost insulting! I won't let you go like that."- Так на кой черт ты пришел после этого! Очумел ты, что ли? Ведь это... почти обидно. Я так не пущу.

"Well, then, I came to you because I know no one but you who could help... to begin... because you are kinder than anyone--cleverer, I mean, and can judge... and now I see that I want nothing. Do you hear? Nothing at all... no one's services... no one's sympathy. I am by myself... alone. Come, that's enough. Leave me alone." - Ну, слушай: я к тебе пришел, потому что, кроме тебя, никого не знаю, кто бы помог... начать... потому что ты всех их добрее, то есть умнее, и обсудить можешь... А теперь я вижу, что ничего мне не надо, слышишь, совсем ничего... ничьих услуг и участий... Я сам... один... Ну и довольно! Оставьте меня в покое!

"Stay a minute, you sweep! You are a perfect madman. As you like for all I care. I have no lessons, do you see, and I don't care about that, but there's a bookseller, Heruvimov--and he takes the place of a lesson. I would not exchange him for five lessons. He's doing publishing of a kind, and issuing natural science manuals and what a circulation they have! The very titles are worth the money! You always maintained that I was a fool, but by Jove, my boy, there are greater fools than I am! Now he is setting up for being advanced, not that he has an inkling of anything, but, of course, I encourage him. Here are two signatures of the German text--in my opinion, the crudest charlatanism; it discusses the question, 'Is woman a human being?' And, of course, triumphantly proves that she is. Heruvimov is going to bring out this work as a contribution to the woman question; I am translating it; he will expand these two and a half signatures into six, we shall make up a gorgeous title half a page long and bring it out at half a rouble. It will do! He pays me six roubles the signature, it works out to about fifteen roubles for the job, and I've had six already in advance. When we have finished this, we are going to begin a translation about whales, and then some of the dullest scandals out of the second part of _Les Confessions_ we have marked for translation; somebody has told Heruvimov, that Rousseau was a kind of Radishchev. You may be sure I don't contradict him, hang him! Well, would you like to do the second signature of '_Is woman a human being?_' If you would, take the German and pens and paper--all those are provided, and take three roubles; for as I have had six roubles in advance on the whole thing, three roubles come to you for your share. And when you have finished the signature there will be another three roubles for you. And please don't think I am doing you a service; quite the contrary, as soon as you came in, I saw how you could help me; to begin with, I am weak in spelling, and secondly, I am sometimes utterly adrift in German, so that I make it up as I go along for the most part. The only comfort is, that it's bound to be a change for the better. Though who can tell, maybe it's sometimes for the worse. Will you take it?"- Да постой на минутку, трубочист! Совсем сумасшедший! По мне ведь как хочешь. Видишь ли: уроков и у меня нет, да и наплевать, а есть на Толкучем книгопродавец Херувимов, это уж сам в своем роде урок. Я его теперь на пять купеческих уроков не променяю. Он этакие изданьица делает и естественнонаучные книжонки выпускает, - да как расходятся-то! Одни заглавия чего стоят! Вот ты всегда утверждал, что я глуп; ей-богу, брат, есть глупее меня! Теперь в направление тоже полез; сам ни бельмеса не чувствует, ну а я, разумеется, поощряю. Вот тут два с лишком листа немецкого текста, - по-моему, глупейшего шарлатанства: одним словом, рассматривается, человек ли женщина или не человек? Ну и, разумеется, торжественно доказывается, что человек. Херувимов это по части женского вопроса готовит; я перевожу; растянет он эти два с половиной листа листов на шесть, присочиним пышнейшее заглавие в полстраницы и пустим по полтиннику. Сойдет! За перевод мне по шести целковых с листа, значит, за все рублей пятнадцать достанется, и шесть рублей взял я вперед. Кончим это, начнем об китах переводить, потом из второй части "Confessions" какие-то скучнейшие сплетни тоже отметили, переводить будем; Херувимову кто-то сказал, что будто бы Руссо в своем роде Радищев. Я, разумеется, не противоречу, черт с ним! Ну, хочешь второй лист "Человек ли женщина?" переводить? Коли хочешь, так бери сейчас текст, перьев бери, бумаги - все это казенное - и бери три рубля: так как я за весь перевод вперед взял, за первый и за второй лист, то, стало быть, три рубля прямо на твой пай и придутся. А кончишь лист - еще три целковых получишь. Да вот что еще, пожалуйста, за услугу какую-нибудь не считай с моей стороны. Напротив, только что ты вошел, я уж и рассчитал, чем ты мне будешь полезен. Во-первых, я в орфографии плох, а во-вторых, в немецком иногда просто швах, так что все больше от себя сочиняю и только тем и утешаюсь, что от этого еще лучше выходит. Ну а кто его знает, может быть, оно и не лучше, а хуже выходит... Берешь или нет?

Raskolnikov took the German sheets in silence, took the three roubles and without a word went out. Razumihin gazed after him in astonishment. But when Raskolnikov was in the next street, he turned back, mounted the stairs to Razumihin's again and laying on the table the German article and the three roubles, went out again, still without uttering a word.Раскольников молча взял немецкие листки статьи, взял три рубля и, не сказав ни слова, вышел. Разумихин с удивлением поглядел ему вслед. Но дойдя уже до первой линии, Раскольников вдруг воротился, поднялся опять к Разумихину и, положив на стол и немецкие листы, и три рубля, опять-таки ни слова не говоря, пошел вон.

"Are you raving, or what?" Razumihin shouted, roused to fury at last. "What farce is this? You'll drive me crazy too... what did you come to see me for, damn you?" - Да у тебя белая горячка, что ль! - заревел взбесившийся наконец Разумихин. - Чего ты комедии-то разыгрываешь! Даже меня сбил с толку... Зачем же ты приходил после этого, черт?

"I don't want... translation," muttered Raskolnikov from the stairs. - Не надо... переводов... - пробормотал Раскольников, уже спускаясь с лестницы.

"Then what the devil do you want?" shouted Razumihin from above. Raskolnikov continued descending the staircase in silence.- Так какого ты тебе черта надо? - закричал сверху Разумихин. Тот молча продолжал спускаться.

"Hey, there! Where are you living?"- Эй, ты! Где ты живешь?

No answer.Ответа не последовало.

"Well, confound you then!" - Ну так чер-р-рт с тобой!..

But Raskolnikov was already stepping into the street. On the Nikolaevsky Bridge he was roused to full consciousness again by an unpleasant incident. A coachman, after shouting at him two or three times, gave him a violent lash on the back with his whip, for having almost fallen under his horses' hoofs. The lash so infuriated him that he dashed away to the railing (for some unknown reason he had been walking in the very middle of the bridge in the traffic). He angrily clenched and ground his teeth. He heard laughter, of course.Но Раскольников уже выходил на улицу. На Николаевском мосту ему пришлось еще раз вполне очнуться вследствие одного весьма неприятного для него случая. Его плотно хлестнул кнутом по спине кучер одной коляски, за то что он чуть-чуть не попал под лошадей, несмотря на то что кучер раза три или четыре ему кричал. Удар кнута так разозлил его, что он, отскочив к перилам (неизвестно почему он шел по самой середине моста, где ездят, а не ходят), злобно заскрежетал и защелкал зубами. Кругом, разумеется, раздавался смех.

"Serves him right!"- И за дело!

"A pickpocket I dare say."- Выжига какая-нибудь.

"Pretending to be drunk, for sure, and getting under the wheels on purpose; and you have to answer for him."- Известно, пьяным представится да нарочно и лезет под колеса; а ты за него отвечай.

"It's a regular profession, that's what it is."- Тем промышляют, почтенный, тем промышляют...

But while he stood at the railing, still looking angry and bewildered after the retreating carriage, and rubbing his back, he suddenly felt someone thrust money into his hand. He looked. It was an elderly woman in a kerchief and goatskin shoes, with a girl, probably her daughter wearing a hat, and carrying a green parasol.Но в ту минуту, как он стоял у перил и все еще бессмысленно и злобно смотрел вслед удалявшейся коляске, потирая спину, вдруг он почувствовал, что кто-то сует ему в руки деньги. Он посмотрел: пожилая купчиха, в головке и козловых башмаках, и с нею девушка, в шляпке и с зеленым зонтиком, вероятно дочь.

"Take it, my good man, in Christ's name."
He took it and they passed on. It was a piece of twenty copecks. From his dress and appearance they might well have taken him for a beggar asking alms in the streets, and the gift of the twenty copecks he doubtless owed to the blow, which made them feel sorry for him.
"Прими, батюшка, ради Христа". Он взял и они прошли мимо. Денег двугривенный. По платью и по виду они очень могли принять его за нищего, за настоящего собирателя грошей на улице, а подаче целого двугривенного он, наверно, обязан был удару кнута, который их разжалобил.

He closed his hand on the twenty copecks, walked on for ten paces, and turned facing the Neva, looking towards the palace. The sky was without a cloud and the water was almost bright blue, which is so rare in the Neva. The cupola of the cathedral, which is seen at its best from the bridge about twenty paces from the chapel, glittered in the sunlight, and in the pure air every ornament on it could be clearly distinguished. The pain from the lash went off, and Raskolnikov forgot about it; one uneasy and not quite definite idea occupied him now completely. He stood still, and gazed long and intently into the distance; this spot was especially familiar to him. When he was attending the university, he had hundreds of times--generally on his way home--stood still on this spot, gazed at this truly magnificent spectacle and almost always marvelled at a vague and mysterious emotion it roused in him. It left him strangely cold; this gorgeous picture was for him blank and lifeless. He wondered every time at his sombre and enigmatic impression and, mistrusting himself, put off finding the explanation of it. He vividly recalled those old doubts and perplexities, and it seemed to him that it was no mere chance that he recalled them now. It struck him as strange and grotesque, that he should have stopped at the same spot as before, as though he actually imagined he could think the same thoughts, be interested in the same theories and pictures that had interested him... so short a time ago. He felt it almost amusing, and yet it wrung his heart. Deep down, hidden far away out of sight all that seemed to him now--all his old past, his old thoughts, his old problems and theories, his old impressions and that picture and himself and all, all.... He felt as though he were flying upwards, and everything were vanishing from his sight. Making an unconscious movement with his hand, he suddenly became aware of the piece of money in his fist. He opened his hand, stared at the coin, and with a sweep of his arm flung it into the water; then he turned and went home. It seemed to him, he had cut himself off from everyone and from everything at that moment.Он зажал двугривенный в руку, прошел шагов десять и оборотился лицом к Неве, по направлению дворца. Небо было без малейшего облачка, а вода почти голубая, что на Неве так редко бывает. Купол собора, который ни с какой точки не обрисовывается лучше, как смотря на него отсюда, с моста, не доходя шагов двадцать до часовни, так и сиял, и сквозь чистый воздух можно было отчетливо разглядеть даже каждое его украшение. Боль от кнута утихла, и Раскольников забыл про удар; одна беспокойная и не совсем ясная мысль занимала его теперь исключительно. Он стоял и смотрел вдаль долго и пристально; это место было ему особенно знакомо. Когда он ходил в университет, то обыкновенно, - чаще всего, возвращаясь домой, - случалось ему, может быть раз сто, останавливаться именно на этом же самом месте пристально вглядываться в эту действительно великолепную панораму и каждый раз почти удивляться одному неясному и неразрешимому своему впечатлению. Необъяснимым холодом веяло на него всегда от этой великолепной панорамы; духом немым и глухим полна была для него эта пышная картина... Дивился он каждый раз своему угрюмому и загадочному впечатлению и откладывал разгадку его, не доверяя себе, в будущее. Теперь вдруг резко вспомнил он про эти прежние свои вопросы и недоумения, показалось ему, что не нечаянно он вспомнил теперь про них. Уж одно то показалось ему дико и чудно, что он на том же самом месте остановился, как прежде, как будто и действительно вообразил, что может о том же самом мыслить теперь, как и прежде, и такими же прежними темами и картинами интересоваться, какими интересовался... еще так недавно. Даже чуть не смешно ему стало и в то же время сдавило грудь до боли. В какой-то глубине, внизу, где-то чуть видно под ногами, показалось ему теперь все это прежнее прошлое, и прежние мысли, и прежние задачи, и прежние темы, и прежние впечатления, и вся эта панорама, и он сам, и все, все... Казалось, он улетал куда-то вверх, и все исчезало в глазах его... Сделав одно невольное движение рукой он вдруг ощутил в кулаке своем зажатый двугривенный. Он разжал руку, пристально поглядел на монетку, размахнулся и бросил ее в воду; затем повернулся и пошел домой. Ему показалось, что он как будто ножницами отрезал себя сам от всех и всего в эту минуту.

Evening was coming on when he reached home, so that he must have been walking about six hours. How and where he came back he did not remember. Undressing, and quivering like an overdriven horse, he lay down on the sofa, drew his greatcoat over him, and at once sank into oblivion.... Он пришел к себе уже к вечеру, стало быть, проходил всего часов шесть. Где и как шел обратно, ничего он этого не помнил. Раздевшись и весь дрожа, как загнанная лошадь, он лег на диван, натянул на себя шинель и тотчас же забылся...

It was dusk when he was waked up by a fearful scream. Good God, what a scream! Such unnatural sounds, such howling, wailing, grinding, tears, blows and curses he had never heard.Он очнулся в полные сумерки от ужасного крику. Боже, что это за крик! Таких неестественных звуков, такого воя, вопля, скрежета, слез, побой и ругательств он никогда еще не слыхивал и не видывал.

He could never have imagined such brutality, such frenzy. In terror he sat up in bed, almost swooning with agony. But the fighting, wailing and cursing grew louder and louder. And then to his intense amazement he caught the voice of his landlady. She was howling, shrieking and wailing, rapidly, hurriedly, incoherently, so that he could not make out what she was talking about; she was beseeching, no doubt, not to be beaten, for she was being mercilessly beaten on the stairs. The voice of her assailant was so horrible from spite and rage that it was almost a croak; but he, too, was saying something, and just as quickly and indistinctly, hurrying and spluttering. All at once Raskolnikov trembled; he recognised the voice--it was the voice of Ilya Petrovitch. Ilya Petrovitch here and beating the landlady! He is kicking her, banging her head against the steps--that's clear, that can be told from the sounds, from the cries and the thuds. How is it, is the world topsy-turvy? He could hear people running in crowds from all the storeys and all the staircases; he heard voices, exclamations, knocking, doors banging. "But why, why, and how could it be?" he repeated, thinking seriously that he had gone mad. But no, he heard too distinctly! And they would come to him then next, "for no doubt... it's all about that... about yesterday.... Good God!" He would have fastened his door with the latch, but he could not lift his hand... besides, it would be useless. Terror gripped his heart like ice, tortured him and numbed him.... But at last all this uproar, after continuing about ten minutes, began gradually to subside. The landlady was moaning and groaning; Ilya Petrovitch was still uttering threats and curses.... But at last he, too, seemed to be silent, and now he could not be heard. "Can he have gone away? Good Lord!" Yes, and now the landlady is going too, still weeping and moaning... and then her door slammed.... Now the crowd was going from the stairs to their rooms, exclaiming, disputing, calling to one another, raising their voices to a shout, dropping them to a whisper. There must have been numbers of them--almost all the inmates of the block. "But, good God, how could it be! And why, why had he come here!"Он и вообразить не мог себе такого зверства, такого исступления. В ужасе приподнялся он и сел на своей постели, каждое мгновение замирая и мучаясь. Но драки, вопли и ругательства становились все сильнее и сильнее. И вот, к величайшему изумлению, он вдруг расслышал голос своей хозяйки. Она выла, визжала и причитала, спеша, торопясь, выпуская слова так, что и разобрать нельзя было, о чем-то умоляя, - конечно, о том, чтоб ее перестали бить, потому что ее беспощадно били на лестнице. Голос бившего стал до того ужасен от злобы и бешенства, что уже только хрипел, но все-таки и бивший тоже что-то такое говорил, и тоже скоро, неразборчиво, торопясь и захлебываясь. Вдруг Раскольников затрепетал как лист: он узнал этот голос; это был голос Ильи Петровича. Илья Петрович здесь и бьет хозяйку! Он бьет ее ногами, колотит ее головою о ступени, - это ясно, это слышно по звукам, по воплям, по ударам! Что это, свет перевернулся, что ли? Слышно было, как во всех этажах, по всей лестнице собиралась толпа, слышались голоса, восклицания, всходили, стучали, хлопали дверями, сбегались. "Но за что же, за что же, и как это можно!" - повторял он, серьезно думая, что он совсем помешался. Но нет, он слишком ясно слышит!.. Но, стало быть, и к нему сейчас придут, если так, "потому что... верно, все это из того же... из-за вчерашнего... Господи!" Он хотел было запереться на крючок, но рука не поднялась... да и бесполезно! Страх, как лед, обложил его душу, замучил его, окоченил его... Но вот наконец весь этот гам, продолжавшийся верных десять минут, стал постепенно утихать. Хозяйка стонала и охала, Илья Петрович все еще грозил и ругался... Но вот наконец, кажется, и он затих; вот уж и не слышно его; "неужели ушел! Господи!" Да, вот уходит и хозяйка, все еще со стоном и плачем... вот и дверь у ней захлопнулась... Вот и толпа расходится с лестниц по квартирам, - ахают, спорят, перекликаются, то возвышая речь до крику то понижая до шепоту. Должно быть, их много было; чуть ли не весь дом сбежался. "Но, боже, разве все это возможно! И зачем, зачем он приходил сюда!"

Раскольников в бессилии упал на диван, но уже не мог сомкнуть глаз; он пролежал с полчаса в таком страдании, в таком нестерпимом ощущении безграничного ужаса, какого никогда еще не испытывал. Вдруг яркий свет озарил его комнату: вошла Настасья со свечой и с тарелкой супа. Посмотрев на него внимательно и разглядев, что он не спит, она поставила свечку на стол и начала раскладывать принесенное: хлеб, соль, тарелку, ложку.Raskolnikov sank worn out on the sofa, but could not close his eyes. He lay for half an hour in such anguish, such an intolerable sensation of infinite terror as he had never experienced before. Suddenly a bright light flashed into his room. Nastasya came in with a candle and a plate of soup. Looking at him carefully and ascertaining that he was not asleep, she set the candle on the table and began to lay out what she had brought--bread, salt, a plate, a spoon.

"You've eaten nothing since yesterday, I warrant. You've been trudging about all day, and you're shaking with fever."- Небось со вчерашнего не ел. Целый-то день прошлялся, а самого лихоманка бьет.

"Nastasya... what were they beating the landlady for?"- Настасья... за что били хозяйку?

She looked intently at him.Она пристально на него посмотрела.

"Who beat the landlady?"- Кто бил хозяйку?

"Just now... half an hour ago, Ilya Petrovitch, the assistant superintendent, on the stairs.... Why was he ill-treating her like that, and... why was he here?" - Сейчас... полчаса назад, Илья Петрович, надзирателя помощник, на лестнице... За что он так ее избил? и... зачем приходил?..

Nastasya scrutinised him, silent and frowning, and her scrutiny lasted a long time. He felt uneasy, even frightened at her searching eyes.Настасья молча и нахмурившись его рассматривала и долго так смотрела. Ему очень неприятно стало от этого рассматривания, даже страшно.

"Nastasya, why don't you speak?" he said timidly at last in a weak voice.- Настасья, что ж ты молчишь? - робко проговорил он, наконец, слабым голосом.

"It's the blood," she answered at last softly, as though speaking to herself.- Это кровь, - отвечала она, наконец, тихо и как будто про себя говоря.

"Blood? What blood?" he muttered, growing white and turning towards the wall. Nastasya still looked at him without speaking.- Кровь!.. Какая кровь?.. - бормотал он, бледнея и отодвигаясь к стене. Настасья продолжала молча смотреть на него.

"Nobody has been beating the landlady," she declared at last in a firm, resolute voice. He gazed at her, hardly able to breathe.- Никто хозяйку не бил, - проговорила она опять строгим и решительным голосом. Он смотрел на нее, едва дыша.

"I heard it myself.... I was not asleep... I was sitting up," he said still more timidly. "I listened a long while. The assistant superintendent came.... Everyone ran out on to the stairs from all the flats."- Я сам слышал... я не спал... я сидел, - еще робче проговорил он. - Я долго слушал... Приходил надзирателя помощник... На лестницу все сбежались, из всех квартир...

"No one has been here. That's the blood crying in your ears. When there's no outlet for it and it gets clotted, you begin fancying things.... Will you eat something?"- Никто не приходил. А это кровь в тебе кричит. Это когда ей выходу нет и уж печенками запекаться начнет, тут и начнет мерещиться... Есть-то станешь, что ли?

He made no answer. Nastasya still stood over him, watching him.Он не отвечал. Настасья все стояла над ним, пристально глядела на него и не уходила.

"Give me something to drink... Nastasya."- Пить дай... Настасьюшка.

She went downstairs and returned with a white earthenware jug of water. He remembered only swallowing one sip of the cold water and spilling some on his neck. Then followed forgetfulness. Она сошла вниз и минуты через две воротилась с водой в белой глиняной кружке; но он уже не помнил, что было дальше. Помнил только, как отхлебнул один глоток холодной воды и пролил из кружки на грудь. Затем наступило беспамятство.


Table of Contents
Show in Russian and English
Show in English Only
Show in Russian Only




Recommended Books For Learning Russian

The New Penguin Russian Course: A Complete Course for Beginners - Probably the best course in a book.

Russian-English Bilingual Visual Dictionary - A visual dictionary with lots of illustrated examples.

A Comprehensive Russian Grammar - A great reference on Russian grammar.

The Big Silver Book of Russian Verbs - A great reference book of conjugated Russian verbs.

Russian Learners' Dictionary: 10,000 Russian Words in Frequency Order - A simple but powerful concept. Expand your vocabulary by learning the most used words first.