Crime and Punishment
Fyodor Dostoevsky
Dual Language E-Book (Russian and English)


Russian E-Books. Books in Russian, English or Both side-by-side.

Table of Contents
Show in Russian and English
Show in English Only
Show in Russian Only

Crime and Punishment

Crime and Punishment
Fyodor Dostoevsky
Part 2
Chapter 1
Преступление и наказание
Федор Достоевский
Часть Вторая
1

For the first moment he thought he was going mad. A dreadful chill came over him; but the chill was from the fever that had begun long before in his sleep. Now he was suddenly taken with violent shivering, so that his teeth chattered and all his limbs were shaking. He opened the door and began listening--everything in the house was asleep. With amazement he gazed at himself and everything in the room around him, wondering how he could have come in the night before without fastening the door, and have flung himself on the sofa without undressing, without even taking his hat off. It had fallen off and was lying on the floor near his pillow.В первое мгновение он думал, что с ума сойдет. Страшный холод обхватил его; но холод был и от лихорадки, которая уже давно началась с ним во сне. Теперь же вдруг ударил такой озноб, что чуть зубы не выпрыгнули и все в нем так и заходило. Он отворил дверь и начал слушать: в доме все совершенно спало. С изумлением оглядывал он себя и все кругом в комнате и не понимал: как это он мог вчера, войдя, не запереть дверей на крючок и броситься на диван, не только не раздевшись, но даже в шляпе: она скатилась и тут же лежала на полу, близ подушки.

"If anyone had come in, what would he have thought? That I'm drunk but...""Если бы кто зашел, что бы он подумал? Что я пьян, но..."

He rushed to the window. There was light enough, and he began hurriedly looking himself all over from head to foot, all his clothes; were there no traces? But there was no doing it like that; shivering with cold, he began taking off everything and looking over again. He turned everything over to the last threads and rags, and mistrusting himself, went through his search three times.Он бросился к окошку. Свету было довольно, и он поскорей стал себя оглядывать, всего с ног до головы, все свое платье: нет ли следов? Но так нельзя было: дрожа от озноба, стал он снимать с себя все и опять осматривать кругом. Он перевертел все, до последней нитки и лоскутка, и, не доверяя себе, повторил осмотр раза три.

But there seemed to be nothing, no trace, except in one place, where some thick drops of congealed blood were clinging to the frayed edge of his trousers. He picked up a big claspknife and cut off the frayed threads. There seemed to be nothing more.Но не было ничего, кажется, никаких следов; только на том месте, где панталоны внизу осеклись и висели бахромой, на бахроме этой оставались густые следы запекшейся крови. Он схватил складной большой ножик и обрезал бахрому. Больше, кажется, ничего не было. Вдруг он вспомнил, что кошелек и вещи, которые он вытащил у старухи из сундука, все до сих пор у него по карманам лежат!

Suddenly he remembered that the purse and the things he had taken out of the old woman's box were still in his pockets! He had not thought till then of taking them out and hiding them! He had not even thought of them while he was examining his clothes! What next? Instantly he rushed to take them out and fling them on the table. When he had pulled out everything, and turned the pocket inside out to be sure there was nothing left, he carried the whole heap to the corner. The paper had come off the bottom of the wall and hung there in tatters. He began stuffing all the things into the hole under the paper: "They're in! All out of sight, and the purse too!" he thought gleefully, getting up and gazing blankly at the hole which bulged out more than ever. Suddenly he shuddered all over with horror; "My God!" he whispered in despair: "what's the matter with me? Is that hidden? Is that the way to hide things?"Он и не подумал до сих пор их вынуть и спрятать! Не вспомнил о них даже теперь, как платье осматривал! Что же это? Мигом бросился он их вынимать и выбрасывать на стол. Выбрав все, даже выворотив карманы, чтоб удостовериться, не остается ли еще чего, он всю эту кучу перенес в угол. Там, в самом углу, внизу, в одном месте были разодраны отставшие от стены обои: тотчас же он начал все запихивать в эту дыру, под бумагу: "вошло! Все с глаз долой и кошелек тоже!" - радостно думал он, привстав и тупо смотря в угол, в оттопырившуюся еще больше дыру. Вдруг он весь вздрогнул от ужаса: "Боже мой, - шептал он в отчаянии, - что со мною? Разве это спрятано? Разве так прячут?"

He had not reckoned on having trinkets to hide. He had only thought of money, and so had not prepared a hiding-place. "But now, now, what am I glad of?" he thought, "Is that hiding things? My reason's deserting me--simply!"Правда, он и не рассчитывал на вещи; он думал, что будут одни только деньги, а потому и не приготовил заранее места, - "но теперь-то, теперь чему я рад? - думал он. - Разве так прячут? Подлинно разум меня оставляет!"

He sat down on the sofa in exhaustion and was at once shaken by another unbearable fit of shivering. Mechanically he drew from a chair beside him his old student's winter coat, which was still warm though almost in rags, covered himself up with it and once more sank into drowsiness and delirium. He lost consciousness.В изнеможении сел он на диван, и тотчас же нестерпимый озноб снова затряс его. Машинально потащил он лежавшее подле, на стуле, бывшее его студенческое зимнее пальто, теплое, но уже почти в лохмотьях, накрылся им, и сон, и бред опять разом охватили его. Он забылся.

Not more than five minutes had passed when he jumped up a second time, and at once pounced in a frenzy on his clothes again.
"How could I go to sleep again with nothing done? Yes, yes; I have not taken the loop off the armhole! I forgot it, forgot a thing like that! Such a piece of evidence!"
He pulled off the noose, hurriedly cut it to pieces and threw the bits among his linen under the pillow.
"Pieces of torn linen couldn't rouse suspicion, whatever happened; I think not, I think not, any way!" he repeated, standing in the middle of the room, and with painful concentration he fell to gazing about him again, at the floor and everywhere, trying to make sure he had not forgotten anything. The conviction that all his faculties, even memory, and the simplest power of reflection were failing him, began to be an insufferable torture.
"Surely it isn't beginning already! Surely it isn't my punishment coming upon me? It is!"
The frayed rags he had cut off his trousers were actually lying on the floor in the middle of the room, where anyone coming in would see them!
"What is the matter with me!" he cried again, like one distraught.
Не более как минут через пять вскочил он снова и тотчас же, в исступлении, опять кинулся к своему платью.
"Как это мог я опять заснуть, тогда как ничего не сделано! Так и есть, так и есть: петлю подмышкой до сих пор не снял! Забыл, об таком деле забыл! Такая улика!"
Он сдернул петлю и поскорей стал разрывать ее в куски, запихивая их под подушку в белье.
"Кускирваной холстины ни в каком случае не возбудят подозрения; кажется так, кажется так!" - повторял он, стоя среди комнаты, и с напряженным до боли вниманием стал опять высматривать кругом, на полу и везде, не забыл ли еще чего-нибудь? Уверенность, что все, даже память, даже простое соображение оставляют его, начинала нестерпимо его мучить.
"Что, неужели уж начинается, неужели это уж казнь наступает? Вон, вон, так и есть!" Действительно,обрезки бахромы, которую он срезал с панталон, так и валялись на полу, среди комнаты, чтобы первый увидел!
"Да что же это со мною!" - вскричал он опять, как потерянный.

Then a strange idea entered his head; that, perhaps, all his clothes were covered with blood, that, perhaps, there were a great many stains, but that he did not see them, did not notice them because his perceptions were failing, were going to pieces... his reason was clouded.... Suddenly he remembered that there had been blood on the purse too. "Ah! Then there must be blood on the pocket too, for I put the wet purse in my pocket!"Тут пришла ему в голову странная мысль: что, может быть, и все его платье в крови, что, может быть, много пятен, но что он их только не видит, не замечает, потому что соображение его ослабело, раздроблено... ум помрачен... Вдруг он вспомнил, что и на кошельке была кровь. "Ба! Так, стало быть, и в кармане тоже должна быть кровь, потому что я еще мокрый кошелек тогда в карман сунул!"

In a flash he had turned the pocket inside out and, yes!--there were traces, stains on the lining of the pocket! "So my reason has not quite deserted me, so I still have some sense and memory, since I guessed it of myself," he thought triumphantly, with a deep sigh of relief; "it's simply the weakness of fever, a moment's delirium," and he tore the whole lining out of the left pocket of his trousers. At that instant the sunlight fell on his left boot; on the sock which poked out from the boot, he fancied there were traces! He flung off his boots; "traces indeed! The tip of the sock was soaked with blood;" he must have unwarily stepped into that pool.... "But what am I to do with this now? Where am I to put the sock and rags and pocket?"Мигом выворотил он карман, и - так и есть - на подкладке кармана есть следы, пятна! "Стало быть, не оставил же еще совсем разум, стало быть, есть же соображение и память, коли сам спохватился и догадался! - подумал он с торжеством, глубоко и радостно вздохнув всею грудью, - просто слабосилие лихорадочное, бред на минуту", - и он вырвал всю подкладку из левого кармана панталон. В эту минуту луч солнца осветил его левый сапог: на носке, который выглядывал из сапога, как будто показались знаки. Он сбросил сапог: "действительно знаки! Весь кончик носка пропитан кровью"; должно быть, он в ту лужу неосторожно тогда ступил... "Но что же теперь с этим делать? Куда девать этот носок, бахрому, карман?"

He gathered them all up in his hands and stood in the middle of the room.Он сгреб все это в руку и стоял среди комнаты.

"In the stove? But they would ransack the stove first of all. Burn them? But what can I burn them with? There are no matches even. No, better go out and throw it all away somewhere. Yes, better throw it away," he repeated, sitting down on the sofa again, "and at once, this minute, without lingering...""В печку? Но в печке прежде всего начнут рыться. Сжечь? Да и чем сжечь? Спичек даже нет. Нет, лучше выйти куда-нибудь и все выбросить. Да! лучше выбросить! - повторял он, опять садясь на диван, - и сейчас, сию минуту, не медля!.."

But his head sank on the pillow instead. Again the unbearable icy shivering came over him; again he drew his coat over him.Но вместо того голова его опять склонилась на подушку; опять оледенил его нестерпимый озноб; опять он потащил на себя шинель.

And for a long while, for some hours, he was haunted by the impulse to "go off somewhere at once, this moment, and fling it all away, so that it may be out of sight and done with, at once, at once!" Several times he tried to rise from the sofa, but could not. И долго, несколько часов, ему все еще мерещилось порывами, что "вот бы сейчас, не откладывая, пойти куда-нибудь и все выбросить, чтоб уж с глаз долой, поскорей, поскорей!" Он порывался с дивана несколько раз, хотел было встать, но уже не мог.

He was thoroughly waked up at last by a violent knocking at his door.Окончательно разбудил его сильный стук в двери.

"Open, do, are you dead or alive? He keeps sleeping here!" shouted Nastasya, banging with her fist on the door. "For whole days together he's snoring here like a dog! A dog he is too. Open I tell you. It's past ten." - Да отвори, жив аль нет? И все-то он дрыхнет! - кричала Настасья, стуча кулаком в дверь, - целые дни-то деньские, как пес, дрыхнет! Пес и есть! Отвори, что ль. Одиннадцатый час.

"Maybe he's not at home," said a man's voice.- А може, и дома нет! - проговорил мужской голос.

"Ha! that's the porter's voice.... What does he want?""Ба! это голос дворника... Что ему надо?"

He jumped up and sat on the sofa. The beating of his heart was a positive pain.Он вскочил и сел на диване. Сердце стучало так, что даже больно стало.

"Then who can have latched the door?" retorted Nastasya. "He's taken to bolting himself in! As if he were worth stealing! Open, you stupid, wake up!"- А крюком кто ж заперся? - возразила Настасья, - ишь, запирать стал! Самого, что ль, унесут? Отвори, голова, проснись!

"What do they want? Why the porter? All's discovered. Resist or open? Come what may!...""Что им надо? Зачем дворник? Все известно. Сопротивляться или отворить? Пропадай..."

He half rose, stooped forward and unlatched the door.Он привстал, нагнулся вперед и снял крюк.

His room was so small that he could undo the latch without leaving the bed. Yes; the porter and Nastasya were standing there. Вся его комната была такого размера, что можно было снять крюк, не вставая с постели. Так и есть: стоят дворник и Настасья.

Nastasya stared at him in a strange way. He glanced with a defiant and desperate air at the porter, who without a word held out a grey folded paper sealed with bottle-wax. Настасья как-то странно его оглянула. Он с вызывающим и отчаянным видом взглянул на дворника. Тот молча протянул ему серую, сложенную вдвое бумажку, запечатанную бутылочным сургучом.

"A notice from the office," he announced, as he gave him the paper.
"From what office?"
"A summons to the police office, of course. You know which office."
"To the police?... What for?..."
"How can I tell? You're sent for, so you go."
- Повестка, из конторы, - проговорил он, подавая бумагу.
- Из какой конторы?..
- В полицию, значит, зовут, в контору. Известно, какая контора.
- В полицию!.. Зачем?..
- А мне почем знать. Требуют, и иди.

The man looked at him attentively, looked round the room and turned to go away.Он внимательно посмотрел на него, осмотрелся кругом и повернулся уходить.

"He's downright ill!" observed Nastasya, not taking her eyes off him. The porter turned his head for a moment. "He's been in a fever since yesterday," she added.- Никак совсем разболелся? - заметила Настасья, не спускавшая с него глаз. Дворник тоже на минуту обернул голову. - Со вчерашнего дня в жару, - прибавила она.

Raskolnikov made no response and held the paper in his hands, without opening it.
"Don't you get up then," Nastasya went on compassionately, seeing that he was letting his feet down from the sofa. "You're ill, and so don't go; there's no such hurry. What have you got there?"
Он не отвечал и держал в руках бумагу, не распечатывая.
- Да уж не вставай, - продолжала Настасья, разжалобясь и видя, что он спускает с дивана ноги. - Болен, так и не ходи: не сгорит. Что у те в руках-то?

He looked; in his right hand he held the shreds he had cut from his trousers, the sock, and the rags of the pocket. So he had been asleep with them in his hand. Afterwards reflecting upon it, he remembered that half waking up in his fever, he had grasped all this tightly in his hand and so fallen asleep again.Он взглянул: в правой руке у него отрезанные куски бахромы, носок и лоскутья вырванного кармана. Так и спал с ними. Потом уже, размышляя об этом, вспоминал он, что, и полупросыпаясь в жару, крепко-накрепко стискивал все это в руке и так опять засыпал.

"Look at the rags he's collected and sleeps with them, as though he has got hold of a treasure..." And Nastasya went off into her hysterical giggle. - Ишь лохмотьев каких набрал и спит с ними, ровно с кладом... - И Настасья закатилась своим болезненнонервическим смехом.

Instantly he thrust them all under his great coat and fixed his eyes intently upon her. Far as he was from being capable of rational reflection at that moment, he felt that no one would behave like that with a person who was going to be arrested. "But... the police?"Мигом сунул он все под шинель и пристально впился в нее глазами. Хоть и очень мало мог он в ту минуту вполне толково сообразить, но чувствовал, что с человеком не так обращаться будут, когда придут его брать. "Но... полиция?"

"You'd better have some tea! Yes? I'll bring it, there's some left."- Чаю бы выпил? Хошь, что ли? Принесу; осталось...

"No... I'm going; I'll go at once," he muttered, getting on to his feet.- Нет... я пойду: я сейчас пойду, - бормотал он, становясь на ноги.

"Why, you'll never get downstairs!"- Поди, и с лестницы не сойдешь?

"Yes, I'll go." - Пойду...

"As you please."- Как хошь.

She followed the porter out.Она ушла вслед за дворником.

At once he rushed to the light to examine the sock and the rags. "There are stains, but not very noticeable; all covered with dirt, and rubbed and already discoloured. No one who had no suspicion could distinguish anything. Nastasya from a distance could not have noticed, thank God!" Then with a tremor he broke the seal of the notice and began reading; he was a long while reading, before he understood. It was an ordinary summons from the district police-station to appear that day at half-past nine at the office of the district superintendent.Тотчас же бросился он к свету осматривать носок и бахрому: "Пятна есть, но не совсем приметно; все загрязнилось, затерлось и уже выцвело. Кто не знает заранее - ничего не разглядит. Настасья, стало быть, ничего издали не могла приметить, слава богу!" Тогда с трепетом распечатал он повестку и стал читать; долго читал он и наконец-то понял. Это была обыкновенная повестка из квартала явиться на сегодняшний день, в половине десятого, в контору квартального надзирателя.

"But when has such a thing happened? I never have anything to do with the police! And why just to-day?" he thought in agonising bewilderment. "Good God, only get it over soon!""Да когда ж это бывало? Никаких я дел сам по себе не имею с полицией! И почему как раз сегодня? - думал он в мучительном недоумении. - Господи, поскорей бы уж!"

He was flinging himself on his knees to pray, but broke into laughter--not at the idea of prayer, but at himself. He began, hurriedly dressing. "If I'm lost, I am lost, I don't care! Shall I put the sock on?" he suddenly wondered, "it will get dustier still and the traces will be gone."Он было бросился на колени молиться, но даже сам рассмеялся, - не над молитвой, а над собой. Он поспешно стал одеваться. "Пропаду так пропаду, все равно! Носок надеть! - вздумалось вдруг ему, - еще больше затрется в пыли, и следы пропадут".

But no sooner had he put it on than he pulled it off again in loathing and horror. He pulled it off, but reflecting that he had no other socks, he picked it up and put it on again--and again he laughed.
"That's all conventional, that's all relative, merely a way of looking at it," he thought in a flash, but only on the top surface of his mind, while he was shuddering all over, "there, I've got it on! I have finished by getting it on!" But his laughter was quickly followed by despair. "No, it's too much for me..." he thought. His legs shook. "From fear," he muttered. His head swam and ached with fever. "It's a trick! They want to decoy me there and confound me over everything," he mused, as he went out on to the stairs--"the worst of it is I'm almost light-headed... I may blurt out something stupid..."
Но только что он надел, тотчас же и сдернул его с отвращением и ужасом. Сдернул, но, сообразив, что другого нет, взял и надел опять - и опять рассмеялся. "Все это условно, все относительно, все это одни только формы, - подумал он мельком, одним только краешком мысли, а сам дрожа всем телом, - ведь вот надел же! Ведь кончил же тем, что надел!" Смех, впрочем, тотчас же сменился отчаянием. "Нет, не по силам..." подумалось ему. Ноги его дрожали. "От страху", - пробормотал он про себя. Голова кружилась и болела от жару. "Это хитрость! Это они хотят заманить меня хитростью и вдруг сбить на всем, - продолжал он про себя, выходя на лестницу. - Скверно то, что я почти в бреду... я могу соврать какую-нибудь глупость..."

On the stairs he remembered that he was leaving all the things just as they were in the hole in the wall, "and very likely, it's on purpose to search when I'm out," he thought, and stopped short. But he was possessed by such despair, such cynicism of misery, if one may so call it, that with a wave of his hand he went on. "Only to get it over!"На лестнице он вспомнил, что оставляет все вещи так, в обойной дыре, - "а тут, пожалуй, нарочно без него обыск", - вспомнил и остановился. Но такое отчаяние и такой, если можно сказать, цинизм гибели вдруг овладели им, что он махнул рукой и пошел дальше.
"Только бы поскорей!.."

In the street the heat was insufferable again; not a drop of rain had fallen all those days. Again dust, bricks and mortar, again the stench from the shops and pot-houses, again the drunken men, the Finnish pedlars and half-broken-down cabs. The sun shone straight in his eyes, so that it hurt him to look out of them, and he felt his head going round--as a man in a fever is apt to feel when he comes out into the street on a bright sunny day.На улице опять жара стояла невыносимая; хоть бы капля дождя во все эти дни. Опять пыль, кирпич и известка, опять вонь из лавочек и распивочных, опять поминутно пьяные, чухонцы-разносчики и полуразвалившиеся извозчики. Солнце ярко блеснуло ему в глаза, так что больно стало глядеть и голова его совсем закружилась, - обыкновенное ощущение лихорадочного, выходящего вдруг на улицу в яркий солнечный день.

When he reached the turning into the street, in an agony of trepidation he looked down it... at the house... and at once averted his eyes.Дойдя до поворота во вчерашнюю улицу, он с мучительною тревогой заглянул в нее, на тот дом... и тотчас же отвел глаза.

"If they question me, perhaps I'll simply tell," he thought, as he drew near the police-station."Если спросят, я, может быть, и скажу", - подумал он, подходя к конторе.

The police-station was about a quarter of a mile off. It had lately been moved to new rooms on the fourth floor of a new house. He had been once for a moment in the old office but long ago. Turning in at the gateway, he saw on the right a flight of stairs which a peasant was mounting with a book in his hand. "A house-porter, no doubt; so then, the office is here," and he began ascending the stairs on the chance. He did not want to ask questions of anyone.Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала на новую квартиру, в новый дом, в четвертый этаж. На прежней квартире он был когда-то мельком, но очень давно. Войдя под ворота, он увидел направо лестницу, по которой сходил мужик с книжкой в руках: "дворник, значит; значит, тут и есть контора", и он стал подниматься наверх наугад. Спрашивать ни у кого ни об чем не хотел.

"I'll go in, fall on my knees, and confess everything..." he thought, as he reached the fourth floor."Войду, стану на колена и все расскажу..." - подумал он, входя в четвертый этаж.

The staircase was steep, narrow and all sloppy with dirty water. The kitchens of the flats opened on to the stairs and stood open almost the whole day. So there was a fearful smell and heat. The staircase was crowded with porters going up and down with their books under their arms, policemen, and persons of all sorts and both sexes. The door of the office, too, stood wide open. Peasants stood waiting within. There, too, the heat was stifling and there was a sickening smell of fresh paint and stale oil from the newly decorated rooms.Лестница была узенькая, крутая и вся в помоях. Все кухни всех квартир во всех четырех этажах отворялись на эту лестницу и стояли так почти целый день. Оттого была страшная духота. Вверх и вниз всходили и сходили дворники с книжками под мышкой, хожалые и разный люд обоего пола - посетители. Дверь в самую контору была тоже настежь отворена. Он вошел и остановился в прихожей. Тут все стояли и ждали какие-то мужики. Здесь тоже духота была чрезвычайная и, кроме того, до тошноты било в нос свежею, еще невыстоявшеюся краской на тухлой олифе вновь покрашенных комнат.

After waiting a little, he decided to move forward into the next room. All the rooms were small and low-pitched. A fearful impatience drew him on and on. No one paid attention to him. In the second room some clerks sat writing, dressed hardly better than he was, and rather a queer-looking set. He went up to one of them.Переждав немного, он рассудил подвинуться еще вперед, в следующую комнату Все крошечные и низенькие были комнаты. Страшное нетерпение тянуло его все дальше и дальше. Никто не замечал его. Во второй комнате сидели и писали какие-то писцы, одетые разве немного его получше, на вид все странный какой-то народ. Он обратился к одному из них.

"What is it?" - Чего тебе?

He showed the notice he had received.Он показал повестку из конторы.

"You are a student?" the man asked, glancing at the notice.- Вы студент? - спросил тот, взглянув на повестку.

"Yes, formerly a student." - Да, бывший студент.

The clerk looked at him, but without the slightest interest. He was a particularly unkempt person with the look of a fixed idea in his eye.Писец оглядел его, впрочем без всякого любопытства. Это был какой-то особенно взъерошенный человек с неподвижною идеей во взгляде.

"There would be no getting anything out of him, because he has no interest in anything," thought Raskolnikov."От этого ничего не узнаешь, потому что ему все равно", - подумал Раскольников.

"Go in there to the head clerk," said the clerk, pointing towards the furthest room.- Ступайте туда, к письмоводителю, - сказал писец и ткнул вперед пальцем, показывая на самую последнюю комнату.

He went into that room--the fourth in order; it was a small room and packed full of people, rather better dressed than in the outer rooms. Among them were two ladies. One, poorly dressed in mourning, sat at the table opposite the chief clerk, writing something at his dictation. The other, a very stout, buxom woman with a purplish-red, blotchy face, excessively smartly dressed with a brooch on her bosom as big as a saucer, was standing on one side, apparently waiting for something. Raskolnikov thrust his notice upon the head clerk. The latter glanced at it, said: "Wait a minute," and went on attending to the lady in mourning.Он вошел в эту комнату (четвертую по порядку), тесную и битком набитую публикой - народом, несколько почище одетым, чем в тех комнатах. Между посетителями были две дамы. Одна в трауре, бедно одетая, сидела за столом против письмоводителя и что-то писала под его диктовку. Другая же дама, очень полная и багровокрасная, с пятнами, видная женщина, и что-то уж очень пышно одетая, с брошкой на груди, величиной в чайное блюдечко, стояла в сторонке и чего-то ждала. Раскольников сунул письмоводителю свою повестку. Тот мельком взглянул на нее, сказал: "подождите" и продолжал заниматься с траурною дамой.

He breathed more freely. "It can't be that!" By degrees he began to regain confidence, he kept urging himself to have courage and be calm. Он перевел дух свободнее. "Наверно, не то!" Мало-помалу он стал ободряться, он усовещивал себя всеми силами ободриться и опомниться.

"Some foolishness, some trifling carelessness, and I may betray myself! Hm... it's a pity there's no air here," he added, "it's stifling.... It makes one's head dizzier than ever... and one's mind too...""Какая-нибудь глупость, какая-нибудь самая мелкая неосторожность, и я могу всего себя выдать! Гм... жаль, что здесь воздуху нет, - прибавил он, - духота... Голова еще больше кружится... и ум тоже..."

He was conscious of a terrible inner turmoil. He was afraid of losing his self-control; he tried to catch at something and fix his mind on it, something quite irrelevant, but he could not succeed in this at all. Yet the head clerk greatly interested him, he kept hoping to see through him and guess something from his face.Он чувствовал во всем себе страшный беспорядок. Он сам боялся не совладеть с собой. Он старался прицепиться к чему-нибудь и о чем бы нибудь думать, о совершенно постороннем, но это совсем не удавалось. Письмоводитель сильно, впрочем, интересовал его: ему все хотелось что-нибудь угадать по его лицу, раскусить.

He was a very young man, about two and twenty, with a dark mobile face that looked older than his years. He was fashionably dressed and foppish, with his hair parted in the middle, well combed and pomaded, and wore a number of rings on his well-scrubbed fingers and a gold chain on his waistcoat. He said a couple of words in French to a foreigner who was in the room, and said them fairly correctly.Это был очень молодой человек, лет двадцати двух, с смуглою и подвижною физиономией, казавшеюся старее своих лет, одетый по моде и фатом, с пробором на затылке, расчесанный и распомаженный, со множеством перстней и колец на белых отчищенных щетками пальцах и золотыми цепями на жилете. С одним бывшим тут иностранцем он даже сказал слова два по-французски, и очень удовлетворительно.

"Luise Ivanovna, you can sit down," he said casually to the gaily-dressed, purple-faced lady, who was still standing as though not venturing to sit down, though there was a chair beside her. - Луиза Ивановна, вы бы сели, - сказал он мельком разодетой багрово-красной даме, которая все стояла, как будто не смея сама сесть, хотя стул был рядом.

"Ich danke," said the latter, and softly, with a rustle of silk she sank into the chair. Her light blue dress trimmed with white lace floated about the table like an air-balloon and filled almost half the room. She smelt of scent. But she was obviously embarrassed at filling half the room and smelling so strongly of scent; and though her smile was impudent as well as cringing, it betrayed evident uneasiness.- Ich danke, - сказала та и тихо, с шелковым шумом, опустилась на стул. Светло-голубое с белою кружевною отделкой платье ее, точно воздушный шар, распространилось вокруг стула и заняло чуть не полкомнаты. Понесло духами. Но дама, очевидно, робела того, что занимает полкомнаты и что от нее так несет духами, хотя и улыбалась трусливо и нахально вместе, но с явным беспокойством.

The lady in mourning had done at last, and got up. All at once, with some noise, an officer walked in very jauntily, with a peculiar swing of his shoulders at each step. He tossed his cockaded cap on the table and sat down in an easy-chair. The small lady positively skipped from her seat on seeing him, and fell to curtsying in a sort of ecstasy; but the officer took not the smallest notice of her, and she did not venture to sit down again in his presence. He was the assistant superintendent. He had a reddish moustache that stood out horizontally on each side of his face, and extremely small features, expressive of nothing much except a certain insolence. He looked askance and rather indignantly at Raskolnikov; he was so very badly dressed, and in spite of his humiliating position, his bearing was by no means in keeping with his clothes. Raskolnikov had unwarily fixed a very long and direct look on him, so that he felt positively affronted.Траурная дама наконец кончила и стала вставать. Вдруг, с некоторым шумом, весьма молодцевато и как-то особенно повертывая с каждым шагом плечами, вошел офицер, бросил фуражку с кокардой на стол и сел в кресла. Пышная дама так и подпрыгнула с места, его завидя, и с каким-то особенным восторгом принялась приседать; но офицер не обратил на нее ни малейшего внимания, а она уже не смела больше при нем садиться. Это был поручик, помощник квартального надзирателя, с горизонтально торчавшими в обе стороны рыжеватыми усами и с чрезвычайно мелкими чертами лица, ничего, впрочем, особенного, кроме некоторого нахальства, не выражавшими. Он искоса и отчасти с негодованием посмотрел на Раскольникова: слишком уж на нем был скверен костюм, и, несмотря на все принижение, все еще не по костюму была осанка; Раскольников, по неосторожности, слишком прямо и долго посмотрел на него, так что тот даже обиделся.

"What do you want?" he shouted, apparently astonished that such a ragged fellow was not annihilated by the majesty of his glance. - Тебе чего? - крикнул он, вероятно удивляясь, что такой оборванец и не думает стушевываться от его молниеносного взгляда.

"I was summoned... by a notice..." Raskolnikov faltered.- Потребовали... по повестке... - отвечал кое-как Раскольников.

"For the recovery of money due, from _the student_," the head clerk interfered hurriedly, tearing himself from his papers. "Here!" and he flung Raskolnikov a document and pointed out the place. "Read that!" - Это по делу о взыскании с них денег, с студента, - заторопился письмоводитель, отрываясь от бумаги. - Вот-с! - и он перекинул Раскольникову тетрадь, указав в ней место, - прочтите!

"Money? What money?" thought Raskolnikov, "but... then... it's certainly not _that_." And he trembled with joy. He felt sudden intense indescribable relief. A load was lifted from his back. "Денег? Каких денег? - думал Раскольников, - но... стало быть, уж наверно не то!" И он вздрогнул от радости. Ему стало вдруг ужасно, невыразимо легко. Все с плеч слетело.

"And pray, what time were you directed to appear, sir?" shouted the assistant superintendent, seeming for some unknown reason more and more aggrieved. "You are told to come at nine, and now it's twelve!" - А в котором часу вам приходить написано, милостисдарь?- крикнул поручик, все более и более неизвестно чем оскорбляясь, - вам пишут в девять, а теперь уже двенадцатый час!

"The notice was only brought me a quarter of an hour ago," Raskolnikov answered loudly over his shoulder. To his own surprise he, too, grew suddenly angry and found a certain pleasure in it. "And it's enough that I have come here ill with fever."- Мне принесли всего четверть часа назад, - громко и через плечо отвечал Раскольников, тоже внезапно и неожиданно для себя рассердившийся и даже находя в этом некоторое удовольствие. - И того довольно, что я больной в лихорадке пришел.

"Kindly refrain from shouting!" - Не извольте кричать!

"I'm not shouting, I'm speaking very quietly, it's you who are shouting at me. I'm a student, and allow no one to shout at me."- Я и не кричу, а весьма ровно говорю, а это вы на меня кричите; а я студент и кричать на себя не позволю.

The assistant superintendent was so furious that for the first minute he could only splutter inarticulately. He leaped up from his seat. Помощник до того вспылил, что в первую минуту даже ничего не мог выговорить, и только какие-то брызги вылетели из уст его. Он вскочил с места.

"Be silent! You are in a government office. Don't be impudent, sir!"- Извольте ма-а-а-лчать! Вы в присутствии. Не гр-р-рубиянить, судырь!

"You're in a government office, too," cried Raskolnikov, "and you're smoking a cigarette as well as shouting, so you are showing disrespect to all of us."- Да и вы в присутствии, - вскрикнул Раскольников, - а кроме того, что кричите, папиросу курите, стало быть, всем нам манкируете. - Проговорив это, Раскольников почувствовал невыразимое наслаждение.

The head clerk looked at him with a smile. The angry assistant superintendent was obviously disconcerted.Письмоводитель с улыбкой смотрел на них. Горячий поручик был видимо озадачен.

"That's not your business!" he shouted at last with unnatural loudness. "Kindly make the declaration demanded of you. Show him. Alexandr Grigorievitch. There is a complaint against you! You don't pay your debts! You're a fine bird!" - Это не ваше дело-с! - прокричал он наконец как-то неестественно громко, - а вот извольте-ка подать отзыв, который с вас требуют. Покажите ему, Александр Григорьевич. Жалобы на вас! Денег не платите! Ишь какой вылетел сокол ясный!

But Raskolnikov was not listening now; he had eagerly clutched at the paper, in haste to find an explanation. He read it once, and a second time, and still did not understand.Но Раскольников уже не слушал и жадно схватился за бумагу, ища поскорей разгадки. Прочел раз, другой, и не понял.

"What is this?" he asked the head clerk. - Это что же? - спросил он письмоводителя.

- Это деньги с вас по заемному письму требуют, взыскание. Вы должны или уплатить со всеми издержками, ценными и прочими, или дать письменно отзыв, когда можете уплатить, а вместе с тем и обязательство не выезжать до уплаты из столицы и не продавать и не скрывать своего имущества. А заимодавец волен продать ваше имущество, а с вами поступить по законам."It is for the recovery of money on an I O U, a writ. You must either pay it, with all expenses, costs and so on, or give a written declaration when you can pay it, and at the same time an undertaking not to leave the capital without payment, and nor to sell or conceal your property. The creditor is at liberty to sell your property, and proceed against you according to the law."

"But I... am not in debt to anyone!" - Да я... никому не должен!

"That's not our business. Here, an I O U for a hundred and fifteen roubles, legally attested, and due for payment, has been brought us for recovery, given by you to the widow of the assessor Zarnitsyn, nine months ago, and paid over by the widow Zarnitsyn to one Mr. Tchebarov. We therefore summon you, hereupon."- Это уж не наше дело. А к нам вот поступило ко взысканию просроченное и законно протестованное заемное письмо в сто пятнадцать рублей, выданное вами вдове, коллежской асессорше Зарницыной, назад тому девять месяцев, а от вдовы Зарницыной перешедшее уплатою к надворному советнику Чебарову, мы и приглашаем вас посему к отзыву.

"But she is my landlady!"- Да ведь она ж моя хозяйка?

"And what if she is your landlady?"- Ну так что ж, что хозяйка?

The head clerk looked at him with a condescending smile of compassion, and at the same time with a certain triumph, as at a novice under fire for the first time--as though he would say: "Well, how do you feel now?" But what did he care now for an I O U, for a writ of recovery! Was that worth worrying about now, was it worth attention even! He stood, he read, he listened, he answered, he even asked questions himself, but all mechanically. The triumphant sense of security, of deliverance from overwhelming danger, that was what filled his whole soul that moment without thought for the future, without analysis, without suppositions or surmises, without doubts and without questioning. It was an instant of full, direct, purely instinctive joy. But at that very moment something like a thunderstorm took place in the office. The assistant superintendent, still shaken by Raskolnikov's disrespect, still fuming and obviously anxious to keep up his wounded dignity, pounced on the unfortunate smart lady, who had been gazing at him ever since he came in with an exceedingly silly smile.Письмоводитель смотрел на него с снисходительною улыбкой сожаления, а вместе с тем и некоторого торжества, как на новичка, которого только что начинают обстреливать: "Что, дескать, каково ты теперь себя чувствуешь?" Но какое, какое было ему теперь дело до заемного письма, до взыскания! Стоило ли это теперь хоть какой-нибудь тревоги, в свою очередь, хотя какого-нибудь даже внимания! Он стоял, читал, слушал, отвечал, сам даже спрашивал, но все это машинально. Торжество самосохранения, спасение от давившей опасности - вот что наполняло в эту минуту все его существо, без предвидения, без анализа, без будущих загадываний и отгадываний, без сомнений и без вопросов. Это была минута полной, непосредственной, чисто животной радости. Но в эту самую минуту в конторе произошло нечто вроде грома и молнии. Поручик, еще весь потрясенный непочтительностию, весь пылая и, очевидно, желая поддержать пострадавшую амбицию, набросился всеми перунами на несчастную "пышную даму", смотревшую на него, с тех самых пор как он вошел, с преглупейшею улыбкой.

- А ты, такая-сякая и этакая, - крикнул он вдруг во все горло (траурная дама уже вышла) - у тебя там что прошедшую ночь произошло? а? Опять позор, дебош не всю улицу производишь. Опять драка и пьянство. В смирительный мечтаешь! Ведь я уж тебе говорил, ведь я уж предупреждал тебя десять раз, что в одиннадцатый не спущу! А ты опять, опять, такая-сякая ты этакая!"You shameful hussy!" he shouted suddenly at the top of his voice. (The lady in mourning had left the office.) "What was going on at your house last night? Eh! A disgrace again, you're a scandal to the whole street. Fighting and drinking again. Do you want the house of correction? Why, I have warned you ten times over that I would not let you off the eleventh! And here you are again, again, you... you...!"

The paper fell out of Raskolnikov's hands, and he looked wildly at the smart lady who was so unceremoniously treated. But he soon saw what it meant, and at once began to find positive amusement in the scandal. He listened with pleasure, so that he longed to laugh and laugh... all his nerves were on edge.Даже бумага выпала из рук Раскольникова, и он дико смотрел на пышную даму, которую так бесцеремонно отделывали: но скоро, однако же, сообразил, в чем дело, и тотчас же вся эта история начала ему очень даже нравиться. Он слушал с удовольствием, так даже, что хотелось хохотать, хохотать, хохотать... Все нервы его так и прыгали.

"Ilya Petrovitch!" the head clerk was beginning anxiously, but stopped short, for he knew from experience that the enraged assistant could not be stopped except by force. - Илья Петрович! - начал было письмоводитель заботливо, но остановился выждать время, потому что вскипевшего поручика нельзя было удержать иначе, как за руки, что он знал по собственному опыту.

As for the smart lady, at first she positively trembled before the storm. But, strange to say, the more numerous and violent the terms of abuse became, the more amiable she looked, and the more seductive the smiles she lavished on the terrible assistant. She moved uneasily, and curtsied incessantly, waiting impatiently for a chance of putting in her word: and at last she found it.Что же касается пышной дамы, то вначале она так и затрепетала от грома и молнии; но странное дело: чем многочисленнее и крепче становились ругательства, тем вид ее становился любезнее, тем очаровательнее делалась ее улыбка, обращенная к грозному поручику. Она семенила на месте и беспрерывно приседала, с нетерпением выжидая, что наконец-то и ей позволят ввернуть свое слово, и дождалась.

"There was no sort of noise or fighting in my house, Mr. Captain," she pattered all at once, like peas dropping, speaking Russian confidently, though with a strong German accent, "and no sort of scandal, and his honour came drunk, and it's the whole truth I am telling, Mr. Captain, and I am not to blame.... Mine is an honourable house, Mr. Captain, and honourable behaviour, Mr. Captain, and I always, always dislike any scandal myself. But he came quite tipsy, and asked for three bottles again, and then he lifted up one leg, and began playing the pianoforte with one foot, and that is not at all right in an honourable house, and he _ganz_ broke the piano, and it was very bad manners indeed and I said so. And he took up a bottle and began hitting everyone with it. And then I called the porter, and Karl came, and he took Karl and hit him in the eye; and he hit Henriette in the eye, too, and gave me five slaps on the cheek. And it was so ungentlemanly in an honourable house, Mr. Captain, and I screamed. And he opened the window over the canal, and stood in the window, squealing like a little pig; it was a disgrace. The idea of squealing like a little pig at the window into the street! Fie upon him! And Karl pulled him away from the window by his coat, and it is true, Mr. Captain, he tore _sein rock_. And then he shouted that _man muss_ pay him fifteen roubles damages. And I did pay him, Mr. Captain, five roubles for _sein rock_. And he is an ungentlemanly visitor and caused all the scandal. 'I will show you up,' he said, 'for I can write to all the papers about you.'" - Никакой шум и драки у меня не буль, господин капитэн, - затараторила она вдруг, точно горох просыпали, с крепким немецким акцентом, хотя и бойко по-русски, - и никакой, никакой шкандаль, а они пришоль пьян, и это я все расскажит, господин капитэн, а я не виноват... у меня благородный дом, господин капитэн, и благородное обращение, господин капитэн, и я всегда, всегда сама не хотель никакой шкандаль. А они совсем пришоль пьян и потом опять три путилки спросил, а потом один поднял ноги и стал но'гом фортепьян играль, и это совсем нехорошо в благородный дом, и он ганц фортепьян ломаль, и совсем, совсем тут нет никакой манир, и я сказаль. А он путилку взял и стал всех сзади путилкой толкаль. И тут как я стал скоро дворник позваль и Карль пришоль, он взял Карль и глаз прибиль, и Генриет тоже глаз прибиль а мне пять раз щеку биль. И это так неделикатно в благородный дом, господин капитэн, и я кричаль. А он на канав окно отворяль и стал в окно, как маленькая свинья, визжаль; и это срам. И как можно в окно на улиц, как маленькая свинья, визжаль? Фуй-фуй-фуй! И Карль сзади его за фрак от окна таскаль и тут, это правда, господин капитэн, ему зейн рок изорваль. И тогда он кричаль, что ему пятнадцать целковых ман мус штраф платиль. И я сама, господин капитэн, пять целковых ему зейнрок платиль. И это неблагородный гость, господин капитэн, и всякой шкандаль делаль! Я, говориль, на вас большой сатир гедрюкт будет, потому я во всех газет могу про вас все сочиниль.

"Then he was an author?" - Из сочинителей, значит?

"Yes, Mr. Captain, and what an ungentlemanly visitor in an honourable house...."- Да, господин капитэн, и какой же это неблагородный гость, господин капитэн, когда в благородный дом...

"Now then! Enough! I have told you already..."- Ну-ну-ну! Довольно! Я уж тебе говорил, говорил, я ведь тебе говорил...

"Ilya Petrovitch!" the head clerk repeated significantly. The assistant glanced rapidly at him; the head clerk slightly shook his head.- Илья Петрович! - снова значительно проговорил письмоводитель. Поручик быстро взглянул на него; письмоводитель слегка кивнул головой.

"... So I tell you this, most respectable Luise Ivanovna, and I tell it you for the last time," the assistant went on. "If there is a scandal in your honourable house once again, I will put you yourself in the lock-up, as it is called in polite society. Do you hear? So a literary man, an author took five roubles for his coat-tail in an 'honourable house'? A nice set, these authors!" - ... Так вот же тебе, почтеннейшая Лавиза Ивановна, мой последний сказ, и уж это в последний раз, - продолжал поручик. - Если у тебя еще хоть один только раз в твоем благородном доме произойдет скандал, так я тебя самое на цугундер, как в высоком слоге говориться. Слышала? Так литератор, сочинитель, пять целковых в "благородном доме" за фалду взял? Вот они, сочинители!

And he cast a contemptuous glance at Raskolnikov. "There was a scandal the other day in a restaurant, too. An author had eaten his dinner and would not pay; 'I'll write a satire on you,' says he. And there was another of them on a steamer last week used the most disgraceful language to the respectable family of a civil councillor, his wife and daughter. And there was one of them turned out of a confectioner's shop the other day. They are like that, authors, literary men, students, town-criers.... Pfoo! You get along! I shall look in upon you myself one day. Then you had better be careful! Do you hear?"- Третьего дня в трактире тоже история: пообедал, а платить не желает; "я, дескать, вас в сатире за то опишу". На пароходе тоже другой, на прошлой неделе, почтенное семейство статского советника, жену и дочь, подлейшими словами обозвал. Из кондитерской намедни в толчки одного выгнали. Вот они каковы, сочинители, литераторы, студенты, глашатаи... тьфу! А ты пошла! Я вот сам к тебе загляну... тогда берегись! Слышала?

With hurried deference, Luise Ivanovna fell to curtsying in all directions, and so curtsied herself to the door. But at the door, she stumbled backwards against a good-looking officer with a fresh, open face and splendid thick fair whiskers. This was the superintendent of the district himself, Nikodim Fomitch. Luise Ivanovna made haste to curtsy almost to the ground, and with mincing little steps, she fluttered out of the office. Луиза Ивановна с уторопленною любезностью пустилась приседать на все стороны и, приседая, допятилась до дверей; но в дверях наскочила задом на одного видного офицера, с открытым свежим лицом и с превосходными густейшими белокурыми бакенами. Это был сам Никодим Фомич, квартальный надзиратель. Луиза Ивановна поспешила присесть чуть не до полу и частыми мелкими шагами, подпрыгивая, полетела из конторы.

"Again thunder and lightning--a hurricane!" said Nikodim Fomitch to Ilya Petrovitch in a civil and friendly tone. "You are aroused again, you are fuming again! I heard it on the stairs!" - Опять грохот, опять гром и молния, смерч, ураган! любезно и дружески обратился Никодим Фомич к Илье Петровичу, - опять растревожили сердце, опять закипел! Еще с лестницы слышал.

"Well, what then!" Ilya Petrovitch drawled with gentlemanly nonchalance; and he walked with some papers to another table, with a jaunty swing of his shoulders at each step. "Here, if you will kindly look: an author, or a student, has been one at least, does not pay his debts, has given an I O U, won't clear out of his room, and complaints are constantly being lodged against him, and here he has been pleased to make a protest against my smoking in his presence! He behaves like a cad himself, and just look at him, please. Here's the gentleman, and very attractive he is!"- Да што! - с благородною небрежностию проговорил Илья Петрович (и даже не што, а как-то: "Да-а шта-а!"), переходя с какими-то бумагами к другому столу и картинно передергивая с каждым шагом плечами, куда шаг, туда и плечо; - вот-с, изволите видеть: господин сочинитель, то бишь студент, бывший то есть, денег не платит, векселей надавал, квартиру не очищает, беспрерывные на них поступают жалобы, а изволили в претензию войти, что я папироску при них закурил! Сами п-п-подличают, а вот-с, извольте взглянуть на них: вот они в самом своем привлекательном теперь виде-с!

"Poverty is not a vice, my friend, but we know you go off like powder, you can't bear a slight, I daresay you took offence at something and went too far yourself," continued Nikodim Fomitch, turning affably to Raskolnikov. "But you were wrong there; he is a capital fellow, I assure you, but explosive, explosive! He gets hot, fires up, boils over, and no stopping him! And then it's all over! And at the bottom he's a heart of gold! His nickname in the regiment was the Explosive Lieutenant...."- Бедность не порок, дружище, ну да уж что! Известно, порох, не мог обиды перенести. Вы чем-нибудь, верно, против него обиделись и сами не удержались, - продолжал Никодим Фомич, любезно обращаясь к Раскольникову, - но это вы напрасно: на-и-бла-га-а-ар-р-роднейший, я вам скажу, человек, но порох, порох! Вспылил, вскипел, сгорел - и нет! И все прошло! И в результате одно только золото сердца! Его и в полку прозвали: "поручик-порох"...

"And what a regiment it was, too," cried Ilya Petrovitch, much gratified at this agreeable banter, though still sulky. - И какой еще п-п-полк был! - воскликнул Илья Петрович, весьма довольный, что его так приятно пощекотали, но все еще будируя.

Raskolnikov had a sudden desire to say something exceptionally pleasant to them all. "Excuse me, Captain," he began easily, suddenly addressing Nikodim Fomitch, "will you enter into my position?... I am ready to ask pardon, if I have been ill-mannered. I am a poor student, sick and shattered (shattered was the word he used) by poverty. I am not studying, because I cannot keep myself now, but I shall get money.... I have a mother and sister in the province of X. They will send it to me, and I will pay. My landlady is a good-hearted woman, but she is so exasperated at my having lost my lessons, and not paying her for the last four months, that she does not even send up my dinner... and I don't understand this I O U at all. She is asking me to pay her on this I O U. How am I to pay her? Judge for yourselves!..." Раскольникову вдруг захотелось сказать им всем что-нибудь необыкновенно приятное.
- Да помилуйте, капитан, - начал он весьма развязно, обращаясь вдруг к Никодиму Фомичу, - вникните и в мое положение... Я готов даже просить у них извинения, если в чем с своей стороны манкировал. Я бедный и больной студент, удрученный (он так и сказал: "удрученный") бедностью. Я бывший студент, потому что теперь не могу содержать себя, но я получу деньги... У меня мать и сестра в - й губернии... Мне пришлют, и я... заплачу. Хозяйка моя добрая женщина, но она до того озлились, что я уроки потерял и не плачу четвертый месяц, что не присылает мне даже обедать... И не понимаю совершенно, какой это вексель! Теперь она с меня требует по заемному этому письму, что ж я ей заплачу, посудите сами!..

"But that is not our business, you know," the head clerk was observing.- Но это ведь не наше дело... - опять было заметил письмоводитель...

"Yes, yes. I perfectly agree with you. But allow me to explain..." Raskolnikov put in again, still addressing Nikodim Fomitch, but trying his best to address Ilya Petrovitch also, though the latter persistently appeared to be rummaging among his papers and to be contemptuously oblivious of him. "Allow me to explain that I have been living with her for nearly three years and at first... at first... for why should I not confess it, at the very beginning I promised to marry her daughter, it was a verbal promise, freely given... she was a girl... indeed, I liked her, though I was not in love with her... a youthful affair in fact... that is, I mean to say, that my landlady gave me credit freely in those days, and I led a life of... I was very heedless..."- Позвольте, позвольте, я с вами совершенно согласен, но позвольте и мне разъяснить, - подхватил опять Раскольников, обращаясь не к письмоводителю, а все к Никодиму Фомичу, но стараясь всеми силами обращаться тоже и к Илье Петровичу, хотя тот упорно делал вид, что роется в бумагах и презрительно не обращает на него внимания, - позвольте и мне с своей стороны разъяснить, что я живу у ней уж около трех лет, с самого приезда из провинции и прежде... прежде... впрочем, отчего ж мне и не признаться в свою очередь, с самого начала я дал обещание, что женюсь на ее дочери, обещание словесное, совершенно свободное... Это была девушка... впрочем, она мне даже нравилась... хотя я и не был влюблен... одним словом, молодость, то есть я хочу сказать, что хозяйка мне делала тогда много кредиту и я вел отчасти такую жизнь... я очень был легкомыслен...

"Nobody asks you for these personal details, sir, we've no time to waste," Ilya Petrovitch interposed roughly and with a note of triumph; but Raskolnikov stopped him hotly, though he suddenly found it exceedingly difficult to speak.- С вас вовсе не требуют таких интимностей, милостисдарь, да и времени нет, - грубо и с торжеством перебил было Илья Петрович, но Раскольников с жаром остановил его, хотя ему чрезвычайно тяжело стало вдруг говорить.

"But excuse me, excuse me. It is for me to explain... how it all happened... In my turn... though I agree with you... it is unnecessary. But a year ago, the girl died of typhus. I remained lodging there as before, and when my landlady moved into her present quarters, she said to me... and in a friendly way... that she had complete trust in me, but still, would I not give her an I O U for one hundred and fifteen roubles, all the debt I owed her. She said if only I gave her that, she would trust me again, as much as I liked, and that she would never, never--those were her own words--make use of that I O U till I could pay of myself... and now, when I have lost my lessons and have nothing to eat, she takes action against me. What am I to say to that?"- Но позвольте, позвольте же мне, отчасти, все рассказать... как было дело и... в свою очередь... хотя это и лишнее, согласен с вами, рассказывать, - но год назад эта девица умерла от тифа, я же остался жильцом, как был, и хозяйка, как переехала на теперешнюю квартиру, сказала мне... и сказала дружески... что она совершенно во мне уверена и все... но что не захочу ли я дать ей это заемное письмо в сто пятнадцать рублей, всего что она считала за мной долгу. Позвольте-с: она именно сказала, что, как только я дам эту бумагу, она опять будет меня кредитовать сколько угодно и что никогда, никогда, в свою очередь, - это ее собственные слова были, - она не воспользуется этой бумагой, покамест я сам заплачу... И вот теперь, когда я и уроки потерял и мне есть нечего, она и подает ко взысканию... Что ж я теперь скажу?

"All these affecting details are no business of ours." Ilya Petrovitch interrupted rudely. "You must give a written undertaking but as for your love affairs and all these tragic events, we have nothing to do with that." - Все эти чувствительные подробности, милостисдарь, до нас не касаются, - нагло отрезал Илья Петрович, - вы должны дать отзыв и обязательство, а что вы там изволили быть влюблены и все эти трагические места, до этого нам совсем дела нет.

"Come now... you are harsh," muttered Nikodim Fomitch, sitting down at the table and also beginning to write. He looked a little ashamed.- Ну уж ты... жестоко... - пробормотал Никодим Фомич, усаживаясь к столу и тоже принимаясь подписывать. Ему как-то стыдно стало.

"Write!" said the head clerk to Raskolnikov. - Пишите же, - сказал письмоводитель Раскольникову.

"Write what?" the latter asked, gruffly.- Что писать? - спросил тот как-то особенно грубо.

"I will dictate to you."- А я вам продиктую.

Raskolnikov fancied that the head clerk treated him more casually and contemptuously after his speech, but strange to say he suddenly felt completely indifferent to anyone's opinion, and this revulsion took place in a flash, in one instant. If he had cared to think a little, he would have been amazed indeed that he could have talked to them like that a minute before, forcing his feelings upon them. And where had those feelings come from? Now if the whole room had been filled, not with police officers, but with those nearest and dearest to him, he would not have found one human word for them, so empty was his heart. A gloomy sensation of agonising, everlasting solitude and remoteness, took conscious form in his soul. It was not the meanness of his sentimental effusions before Ilya Petrovitch, nor the meanness of the latter's triumph over him that had caused this sudden revulsion in his heart. Oh, what had he to do now with his own baseness, with all these petty vanities, officers, German women, debts, police-offices? If he had been sentenced to be burnt at that moment, he would not have stirred, would hardly have heard the sentence to the end. Something was happening to him entirely new, sudden and unknown. It was not that he understood, but he felt clearly with all the intensity of sensation that he could never more appeal to these people in the police-office with sentimental effusions like his recent outburst, or with anything whatever; and that if they had been his own brothers and sisters and not police-officers, it would have been utterly out of the question to appeal to them in any circumstance of life. He had never experienced such a strange and awful sensation. And what was most agonising--it was more a sensation than a conception or idea, a direct sensation, the most agonising of all the sensations he had known in his life.Раскольникову показалось, что письмоводитель стал с ним небрежнее и презрительнее после его исповеди, но, странное дело, - ему вдруг стало самому решительно все равно до чьего бы то ни было мнения, и перемена эта произошла как-то в один миг, в одну минуту. Если б он захотел подумать немного, то, конечно, удивился бы тому, как мог он так говорить с ними, минуту назад, и даже навязываться с своими чувствами? И откуда взялись эти чувства? Напротив, теперь, если бы вдруг комната наполнилась не квартальными, а первейшими друзьями его, то и тогда, кажется, не нашлось бы для них у него ни одного человеческого слова, до того вдруг опустело его сердце. Мрачное ощущение мучительного, бесконечного уединения и отчуждения вдруг сознательно сказались душе его. Не низость его сердечных излияний перед Ильей Петровичем, не низость и поручикова торжества над ним перевернули вдруг так ему сердце. О, какое ему дело теперь до собственной подлости, до всех этих амбиций, поручиков, немок, взысканий, контор и проч., и проч.! Если б его приговорили даже сжечь в эту минуту, то и тогда он не шевельнулся бы, даже вряд ли прослушал бы приговор внимательно. С ним совершалось что-то совершенно ему незнакомое, новое, внезапное и никогда не бывалое. Не то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения, что не только с чувствительными экспансивностями, как давеча, но даже с чем бы то ни было ему уже нельзя более обращаться к этим людям, в квартальной конторе, и будь это все его родные братья и сестры, а не квартальные поручики, то и тогда ему совершенно незачем было бы обращаться к ним и даже ни в каком случае жизни; он никогда еще до сей минуты не испытывал подобного странного и ужасного ощущения. И что всего мучительнее - это было более ощущение, чем сознание, чем понятие; непосредственное ощущение, мучительнейшее ощущение из всех до сих пор жизнию пережитых им ощущений.

The head clerk began dictating to him the usual form of declaration, that he could not pay, that he undertook to do so at a future date, that he would not leave the town, nor sell his property, and so on.Письмоводитель стал диктовать ему форму обыкновенного в таком случае отзыва, то есть заплатить не могу, обещаюсь тогда-то (когда-нибудь), из города не выеду, имущество ни продавать, ни дарить не буду и проч.

"But you can't write, you can hardly hold the pen," observed the head clerk, looking with curiosity at Raskolnikov. "Are you ill?" - Да вы писать не можете, у вас перо из рук валится, - заметил письмоводитель, с любопытством вглядываясь в Раскольникова. - Вы больны?

"Yes, I am giddy. Go on!"- Да... голова кругом... говорите дальше!

"That's all. Sign it."- Да все; подпишитесь.

The head clerk took the paper, and turned to attend to others.Письмоводитель отобрал бумагу и занялся с другими.

Raskolnikov gave back the pen; but instead of getting up and going away, he put his elbows on the table and pressed his head in his hands. He felt as if a nail were being driven into his skull. A strange idea suddenly occurred to him, to get up at once, to go up to Nikodim Fomitch, and tell him everything that had happened yesterday, and then to go with him to his lodgings and to show him the things in the hole in the corner. The impulse was so strong that he got up from his seat to carry it out. "Hadn't I better think a minute?" flashed through his mind. "No, better cast off the burden without thinking." But all at once he stood still, rooted to the spot. Nikodim Fomitch was talking eagerly with Ilya Petrovitch, and the words reached him:Раскольников отдал перо, но вместо того чтоб встать и уйти, положил оба локтя на стол и стиснул руками голову. Точно гвоздь ему вбивали в темя. Странная мысль пришла ему вдруг: встать сейчас, подойти к Никодиму Фомичу и рассказать ему все вчерашнее, все до последней подробности, затем пойти вместе с ними на квартиру и указать им вещи, в углу, в дыре. Позыв был до того силен, что он уже встал с места, для исполнения. "Не обдумать ли хоть минуту? - пронеслось в его голове. - Нет, лучше и не думая, и с плеч долой!" Но вдруг он остановился как вкопанный: Никодим Фомич говорил с жаром Илье Петровичу, и до него долетели слова:

"It's impossible, they'll both be released. To begin with, the whole story contradicts itself. Why should they have called the porter, if it had been their doing? To inform against themselves? Or as a blind? No, that would be too cunning! Besides, Pestryakov, the student, was seen at the gate by both the porters and a woman as he went in. He was walking with three friends, who left him only at the gate, and he asked the porters to direct him, in the presence of the friends. Now, would he have asked his way if he had been going with such an object? As for Koch, he spent half an hour at the silversmith's below, before he went up to the old woman and he left him at exactly a quarter to eight. Now just consider..."- Быть не может, обоих освободят! Во-первых, все противоречит; судите: зачем им дворника звать, если б это их дело? На себя доносить, что ли? Аль для хитрости? Нет, уж было бы слишком хитро! И, наконец, студента Пестрякова видели у самых ворот оба дворника и мещанка в самую ту минуту, как он входил: он шел с тремя приятелями и расстался с ними у самых ворот и о жительстве у дворников расспрашивал, еще при приятелях. Ну, станет такой о жительстве расспрашивать, если с таким намерением шел? А Кох, так тот, прежде чем к старухе заходить, внизу у серебряника полчаса сидел и ровно без четверти восемь от него к старухе наверх пошел. Теперь сообразите...

"But excuse me, how do you explain this contradiction? They state themselves that they knocked and the door was locked; yet three minutes later when they went up with the porter, it turned out the door was unfastened."- Но позвольте, как же у них такое противоречие вышло: сами уверяют, что стучались и что дверь была заперта, а через три минуты, когда с дворником пришли, выходит, что дверь отперта?

"That's just it; the murderer must have been there and bolted himself in; and they'd have caught him for a certainty if Koch had not been an ass and gone to look for the porter too. _He_ must have seized the interval to get downstairs and slip by them somehow. Koch keeps crossing himself and saying: 'If I had been there, he would have jumped out and killed me with his axe.' He is going to have a thanksgiving service--ha, ha!" - В том и штука: убийца непременно там сидел и заперся на запор; и непременно бы его там накрыли, если бы не Кох сдурил, не отправился сам за дворником. А он именно в этот-то промежуток и успел спуститься по лестнице и прошмыгнуть мимо их как-нибудь. Кох обеими руками крестится: "Если б я там, говорит, остался, он бы выскочил и меня убил топором". Русский молебен хочет служить, хе-хе!..

"And no one saw the murderer?"- А убийцу никто и не видал?

"They might well not see him; the house is a regular Noah's Ark," said the head clerk, who was listening.- Да где ж тут увидеть? Дом - Ноев ковчег, - заметил письмоводитель, прислушивавшийся с своего места.

"It's clear, quite clear," Nikodim Fomitch repeated warmly.- Дело ясное, дело ясное! - горячо повторил Никодим Фомич.

"No, it is anything but clear," Ilya Petrovitch maintained. - Нет, дело очень неясное, - скрепил Илья Петрович.

Raskolnikov picked up his hat and walked towards the door, but he did not reach it....Раскольников поднял свою шляпу и пошел к дверям, но до дверей он не дошел...

When he recovered consciousness, he found himself sitting in a chair, supported by someone on the right side, while someone else was standing on the left, holding a yellowish glass filled with yellow water, and Nikodim Fomitch standing before him, looking intently at him. He got up from the chair.Когда он очнулся, то увидал, что сидит на стуле, что его поддерживает справа какой-то человек, что слева стоит другой человек, с желтым стаканом, наполненным желтою водою, и что Никодим Фомич стоит перед ним и пристально глядит на него; он встал со стула.

"What's this? Are you ill?" Nikodim Fomitch asked, rather sharply. - Что это, вы больны? - довольно резко спросил Никодим Фомич.

"He could hardly hold his pen when he was signing," said the head clerk, settling back in his place, and taking up his work again. - Они и как подписывались, так едва пером водили, - заметил письмоводитель, усаживаясь на свое место и принимаясь опять за бумаги.

"Have you been ill long?" cried Ilya Petrovitch from his place, where he, too, was looking through papers. He had, of course, come to look at the sick man when he fainted, but retired at once when he recovered.- А давно вы больны? - крикнул Илья Петрович с своего места и тоже перебирая бумаги. Он, конечно, тоже рассматривал больного, когда тот был в обмороке, но тотчас же отошел, когда тот очнулся.

"Since yesterday," muttered Raskolnikov in reply.
"Did you go out yesterday?"
"Yes."
"Though you were ill?"
"Yes."
"At what time?"
"About seven."
"And where did you go, my I ask?"
"Along the street."
"Short and clear."
- Со вчерашнего... - пробормотал в ответ Раскольников.
- А вчера со двора выходили?
- Выходил.
- Больной?
- Больной.
- В котором часу?
- В восьмом часу вечера.
- А куда, позвольте спросить?
- По улице.
- Коротко и ясно.

Raskolnikov, white as a handkerchief, had answered sharply, jerkily, without dropping his black feverish eyes before Ilya Petrovitch's stare.Раскольников отвечал резко, отрывисто, весь бледный как платок и не опуская черных воспаленных глаз своих перед взглядом Ильи Петровича.

"He can scarcely stand upright. And you..." Nikodim Fomitch was beginning.
"No matter," Ilya Petrovitch pronounced rather peculiarly.
- Он едва на ногах стоит, а ты... - заметил было Никодим Фомич.
- Ни-че-го! - как-то особенно проговорил Илья Петрович.

Nikodim Fomitch would have made some further protest, but glancing at the head clerk who was looking very hard at him, he did not speak. There was a sudden silence. It was strange.Никодим Фомич хотел было еще что-то присовокупить, но, взглянув на письмоводителя, который тоже очень пристально смотрел на него, замолчал. Все вдруг замолчали. Странно было.

"Very well, then," concluded Ilya Petrovitch, "we will not detain you."- Ну-с, хорошо-с, - заключил Илья Петрович, - мы вас не задерживаем.

Raskolnikov went out. He caught the sound of eager conversation on his departure, and above the rest rose the questioning voice of Nikodim Fomitch. In the street, his faintness passed off completely. Раскольников вышел. Он еще мог расслышать, как по выходе его начался оживленный разговор, в котором слышнее всех отдавался вопросительный голос Никодима Фомича... На улице он совсем очнулся.

"A search--there will be a search at once," he repeated to himself, hurrying home. "The brutes! they suspect.""Обыск, обыск, сейчас обыск! - повторял он про себя, торопясь дойти; - разбойники! подозревают!"

His former terror mastered him completely again.Давешний страх опять охватил его всего, с ног до головы.

Next Chapter - Chapter 2

Table of Contents
Show in Russian and English
Show in English Only
Show in Russian Only




Recommended Books For Learning Russian

The New Penguin Russian Course: A Complete Course for Beginners - Probably the best course in a book.

Russian-English Bilingual Visual Dictionary - A visual dictionary with lots of illustrated examples.

A Comprehensive Russian Grammar - A great reference on Russian grammar.

The Big Silver Book of Russian Verbs - A great reference book of conjugated Russian verbs.

Russian Learners' Dictionary: 10,000 Russian Words in Frequency Order - A simple but powerful concept. Expand your vocabulary by learning the most used words first.