Crime and Punishment
Fyodor Dostoevsky
Dual Language E-Book (Russian and English)


Russian E-Books. Books in Russian, English or Both side-by-side.

Table of Contents
Show in Russian and English
Show in English Only
Show in Russian Only

Crime and Punishment

Crime and Punishment
Fyodor Dostoevsky
Part 1
Chapter 6
Преступление и наказание
Федор Достоевский
Часть первая
6

Later on Raskolnikov happened to find out why the huckster and his wife had invited Lizaveta. It was a very ordinary matter and there was nothing exceptional about it. A family who had come to the town and been reduced to poverty were selling their household goods and clothes, all women's things. As the things would have fetched little in the market, they were looking for a dealer. This was Lizaveta's business. She undertook such jobs and was frequently employed, as she was very honest and always fixed a fair price and stuck to it. She spoke as a rule little and, as we have said already, she was very submissive and timid.Впоследствии Раскольникову случилось как-то узнать, зачем именно мещанин и баба приглашали к себе Лизавету. Дело было самое обыкновенное и не заключало в себе ничего такого особенного. Приезжее и забедневшее семейство продавало вещи, платье и проч., всё женское. Так как на рынке продавать невыгодно, то и искали торговку, а Лизавета этим занималась: брала комиссии, ходила по делам и имела большую практику, потому что была очень честна и всегда говорила крайнюю цену: какую цену скажет, так тому и быть. Говорила же вообще мало, и как уже сказано, была такая смиренная и пугливая...

But Raskolnikov had become superstitious of late. The traces of superstition remained in him long after, and were almost ineradicable. And in all this he was always afterwards disposed to see something strange and mysterious, as it were, the presence of some peculiar influences and coincidences. In the previous winter a student he knew called Pokorev, who had left for Harkov, had chanced in conversation to give him the address of Alyona Ivanovna, the old pawnbroker, in case he might want to pawn anything. For a long while he did not go to her, for he had lessons and managed to get along somehow. Six weeks ago he had remembered the address; he had two articles that could be pawned: his father's old silver watch and a little gold ring with three red stones, a present from his sister at parting. He decided to take the ring. When he found the old woman he had felt an insurmountable repulsion for her at the first glance, though he knew nothing special about her. He got two roubles from her and went into a miserable little tavern on his way home. He asked for tea, sat down and sank into deep thought. A strange idea was pecking at his brain like a chicken in the egg, and very, very much absorbed him.Но Раскольников в последнее время стал суеверен. Следы суеверия оставались в нем еще долго спустя, почти неизгладимо. И во всём этом деле он всегда потом наклонен был видеть некоторую как бы странность, таинственность, как будто присутствие каких-то особых влияний и совпадений. Еще зимой один знакомый ему студент, Покорев, уезжая в Харьков, сообщил ему как-то в разговоре адрес старухи Алены Ивановны, если бы на случай пришлось ему что заложить. Долго он не ходил к ней, потому что уроки были и как-нибудь да пробивался. Месяца полтора назад он вспомнил про адрес; у него были две вещи, годные к закладу: старые отцовские серебряные часы и маленькое золотое колечко с тремя какими-то красными камешками, подаренное ему при прощании сестрой, на память. Он решил отнести колечко; разыскав старуху, с первого же взгляда, еще ничего не зная о ней особенного, почувствовал к ней непреодолимое отвращение, взял у нее два «билетика» и по дороге зашел в один плохонький трактиришко. Он спросил чаю, сел и крепко задумался. Странная мысль наклевывалась в его голове, как из яйца цыпленок, и очень, очень занимала его.

Almost beside him at the next table there was sitting a student, whom he did not know and had never seen, and with him a young officer. They had played a game of billiards and began drinking tea. All at once he heard the student mention to the officer the pawnbroker Alyona Ivanovna and give him her address. This of itself seemed strange to Raskolnikov; he had just come from her and here at once he heard her name. Of course it was a chance, but he could not shake off a very extraordinary impression, and here someone seemed to be speaking expressly for him; the student began telling his friend various details about Alyona Ivanovna.Почти рядом с ним на другом столике сидел студент, которого он совсем не знал и не помнил, и молодой офицер. Они сыграли на биллиарде и стали пить чай. Вдруг он услышал, что студент говорит офицеру про процентщицу, Алену Ивановну, коллежскую секретаршу, и сообщает ему ее адрес. Это уже одно показалось Раскольникову как-то странным: он сейчас оттуда, а тут как раз про нее же. Конечно, случайность, но он вот не может отвязаться теперь от одного весьма необыкновенного впечатления, а тут как раз ему как будто кто-то подслуживается: студент вдруг начинает сообщать товарищу об этой Алене Ивановне разные подробности.

"She is first-rate," he said. "You can always get money from her. She is as rich as a Jew, she can give you five thousand roubles at a time and she is not above taking a pledge for a rouble. Lots of our fellows have had dealings with her. But she is an awful old harpy. . . ."— Славная она, — говорил он, — у ней всегда можно денег достать. Богата как жид, может сразу пять тысяч выдать, а и рублевым закладом не брезгает. Наших много у ней перебывало. Только стерва ужасная...

And he began describing how spiteful and uncertain she was, how if you were only a day late with your interest the pledge was lost; how she gave a quarter of the value of an article and took five and even seven percent a month on it and so on. The student chattered on, saying that she had a sister Lizaveta, whom the wretched little creature was continually beating, and kept in complete bondage like a small child, though Lizaveta was at least six feet high.И он стал рассказывать, какая она злая, капризная, что стоит только одним днем просрочить заклад, и пропала вещь. Дает вчетверо меньше, чем стоит вещь, а процентов по пяти и даже по семи берет в месяц и т. д. Студент разболтался и сообщил, кроме того, что у старухи есть сестра, Лизавета, которую она, такая маленькая и гаденькая, бьет поминутно и держит в совершенном порабощении, как маленького ребенка, тогда как Лизавета, по крайней мере, восьми вершков росту...

"There's a phenomenon for you," cried the student and he laughed.— Вот ведь тоже феномен! — вскричал студент и захохотал.

They began talking about Lizaveta. The student spoke about her with a peculiar relish and was continually laughing and the officer listened with great interest and asked him to send Lizaveta to do some mending for him. Raskolnikov did not miss a word and learned everything about her. Lizaveta was younger than the old woman and was her half-sister, being the child of a different mother. She was thirty-five. She worked day and night for her sister, and besides doing the cooking and the washing, she did sewing and worked as a charwoman and gave her sister all she earned. She did not dare to accept an order or job of any kind without her sister's permission. The old woman had already made her will, and Lizaveta knew of it, and by this will she would not get a farthing; nothing but the movables, chairs and so on; all the money was left to a monastery in the province of N----, that prayers might be said for her in perpetuity. Lizaveta was of lower rank than her sister, unmarried and awfully uncouth in appearance, remarkably tall with long feet that looked as if they were bent outwards. She always wore battered goatskin shoes, and was clean in her person. What the student expressed most surprise and amusement about was the fact that Lizaveta was continually with child.Они стали говорить о Лизавете. Студент рассказывал о ней с каким-то особенным удовольствием и всё смеялся, а офицер с большим интересом слушал и просил студента прислать ему эту Лизавету для починки белья. Раскольников не проронил ни одного слова и зараз всё узнал: Лизавета была младшая, сводная (от разных матерей) сестра старухи, и было ей уже тридцать пять лет. Она работала на сестру день и ночь, была в доме вместо кухарки и прачки и, кроме того, шила на продажу, даже полы мыть нанималась, и всё сестре отдавала. Никакого заказу и никакой работы не смела взять на себя без позволения старухи. Старуха же уже сделала свое завещание, что известно было самой Лизавете, которой по завещанию не доставалось ни гроша, кроме движимости, стульев и прочего; деньги же все назначались в один монастырь в H — й губернии, на вечный помин души. Была же Лизавета мещанка, а не чиновница, девица, и собой ужасно нескладная, росту замечательно высокого, с длинными, как будто вывернутыми ножищами, всегда в стоптанных козловых башмачках, и держала себя чистоплотно. Главное же, чему удивлялся и смеялся студент, было то, что Лизавета поминутно была беременна...

"But you say she is hideous?" observed the officer.— Да ведь ты говоришь, она урод? — заметил офицер.

"Yes, she is so dark-skinned and looks like a soldier dressed up, but you know she is not at all hideous. She has such a good-natured face and eyes. Strikingly so. And the proof of it is that lots of people are attracted by her. She is such a soft, gentle creature, ready to put up with anything, always willing, willing to do anything. And her smile is really very sweet."— Да, смуглая такая, точно солдат переряженный, но знаешь, совсем не урод. У нее такое доброе лицо и глаза. Очень даже. Доказательство — многим нравится. Тихая такая, кроткая, безответная, согласная, на всё согласная. А улыбка у ней даже очень хороша.

"You seem to find her attractive yourself," laughed the officer.— Да ведь она и тебе нравится? — засмеялся офицер.

"From her queerness. No, I'll tell you what. I could kill that damned old woman and make off with her money, I assure you, without the faintest conscience-prick," the student added with warmth. The officer laughed again while Raskolnikov shuddered. How strange it was!— Из странности. Нет, вот что я тебе скажу. Я бы эту проклятую старуху убил и ограбил, и уверяю тебя, что без всякого зазору совести, — с жаром прибавил студент.
Офицер опять захохотал, а Раскольников вздрогнул. Как это было странно!

"Listen, I want to ask you a serious question," the student said hotly. "I was joking of course, but look here; on one side we have a stupid, senseless, worthless, spiteful, ailing, horrid old woman, not simply useless but doing actual mischief, who has not an idea what she is living for herself, and who will die in a day or two in any case. You understand? You understand?"— Позволь, я тебе серьезный вопрос задать хочу, — загорячился студент. — Я сейчас, конечно, пошутил, но смотри: с одной стороны, глупая, бессмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка, никому не нужная и, напротив, всем вредная, которая сама не знает, для чего живет, и которая завтра же сама собой умрет. Понимаешь? Понимаешь?

"Yes, yes, I understand," answered the officer, watching his excited companion attentively.— Ну, понимаю, — отвечал офицер, внимательно уставясь в горячившегося товарища.

"Well, listen then. On the other side, fresh young lives thrown away for want of help and by thousands, on every side! A hundred thousand good deeds could be done and helped, on that old woman's money which will be buried in a monastery! Hundreds, thousands perhaps, might be set on the right path; dozens of families saved from destitution, from ruin, from vice, from the Lock hospitals--and all with her money. Kill her, take her money and with the help of it devote oneself to the service of humanity and the good of all. What do you think, would not one tiny crime be wiped out by thousands of good deeds? For one life thousands would be saved from corruption and decay. One death, and a hundred lives in exchange--it's simple arithmetic! Besides, what value has the life of that sickly, stupid, ill-natured old woman in the balance of existence! No more than the life of a louse, of a black-beetle, less in fact because the old woman is doing harm. She is wearing out the lives of others; the other day she bit Lizaveta's finger out of spite; it almost had to be amputated."— Слушай дальше. С другой стороны, молодые, свежие силы, пропадающие даром без поддержки, и это тысячами, и это всюду! Сто, тысячу добрых дел и начинаний, которые можно устроить и поправить на старухины деньги, обреченные в монастырь! Сотни, тысячи, может быть, существований, направленных на дорогу; десятки семейств, спасенных от нищеты, от разложения, от гибели, от разврата, от венерических больниц, — и всё это на ее деньги. Убей ее и возьми ее деньги, с тем чтобы с их помощию посвятить потом себя на служение всему человечеству и общему делу: как ты думаешь, не загладится ли одно, крошечное преступленьице тысячами добрых дел? За одну жизнь — тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней взамен — да ведь тут арифметика! Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более как жизнь вши, таракана, да и того не стоит, потому что старушонка вредна. Она чужую жизнь заедает: она намедни Лизавете палец со зла укусила; чуть-чуть не отрезали!

"Of course she does not deserve to live," remarked the officer, "but there it is, it's nature."— Конечно, она недостойна жить, — заметил офицер, — но ведь тут природа.

"Oh, well, brother, but we have to correct and direct nature, and, but for that, we should drown in an ocean of prejudice. But for that, there would never have been a single great man. They talk of duty, conscience--I don't want to say anything against duty and conscience; --but the point is, what do we mean by them. Stay, I have another question to ask you. Listen!"— Эх, брат, да ведь природу поправляют и направляют, а без этого пришлось бы потонуть в предрассудках. Без этого ни одного бы великого человека не было. Говорят: «долг, совесть», — я ничего не хочу говорить против долга и совести, — но ведь как мы их понимаем? Стой, я тебе еще задам один вопрос. Слушай!

"No, you stay, I'll ask you a question. Listen!"— Нет, ты стой; я тебе задам вопрос. Слушай!

"Well?"— Ну!

"You are talking and speechifying away, but tell me, would you kill the old woman yourself?"— Вот ты теперь говоришь и ораторствуешь, а скажи ты мне: убьешь ты сам старуху или нет?

"Of course not! I was only arguing the justice of it. . . . It's nothing to do with me. . . ."— Разумеется, нет! Я для справедливости... Не во мне тут и дело...

"But I think, if you would not do it yourself, there's no justice about it. . . . Let us have another game."— А по-моему, коль ты сам не решаешься, так нет тут никакой и справедливости! Пойдем еще партию!

Raskolnikov was violently agitated. Of course, it was all ordinary youthful talk and thought, such as he had often heard before in different forms and on different themes. But why had he happened to hear such a discussion and such ideas at the very moment when his own brain was just conceiving . . . /the very same ideas/? And why, just at the moment when he had brought away the embryo of his idea from the old woman had he dropped at once upon a conversation about her? This coincidence always seemed strange to him. This trivial talk in a tavern had an immense influence on him in his later action; as though there had really been in it something preordained, some guiding hint. . . .Раскольников был в чрезвычайном волнении. Конечно, всё это были самые обыкновенные и самые частые, не раз уже слышанные им, в других только формах и на другие темы, молодые разговоры и мысли. Но почему именно теперь пришлось ему выслушать именно такой разговор и такие мысли, когда в собственной голове его только что зародились... такие же точно мысли? И почему именно сейчас, как только он вынес зародыш своей мысли от старухи, как раз и попадает он на разговор о старухе?.. Странным всегда казалось ему это совпадение. Этот ничтожный, трактирный разговор имел чрезвычайное на него влияние при дальнейшем развитии дела: как будто действительно было тут какое-то предопределение, указание...

**********

On returning from the Hay Market he flung himself on the sofa and sat for a whole hour without stirring. Meanwhile it got dark; he had no candle and, indeed, it did not occur to him to light up. He could never recollect whether he had been thinking about anything at that time. At last he was conscious of his former fever and shivering, and he realised with relief that he could lie down on the sofa. Soon heavy, leaden sleep came over him, as it were crushing him.Возвратясь с Сенной, он бросился на диван и целый час просидел без движения. Между тем стемнело; свечи у него не было, да и в голову не приходило ему зажигать. Он никогда не мог припомнить: думал ли он о чем-нибудь в то время? Наконец он почувствовал давешнюю лихорадку, озноб, и с наслаждением догадался, что на диване можно и лечь. Скоро крепкий, свинцовый сон налег на него, как будто придавил.

He slept an extraordinarily long time and without dreaming. Nastasya, coming into his room at ten o'clock the next morning, had difficulty in rousing him. She brought him in tea and bread. The tea was again the second brew and again in her own tea-pot.Он спал необыкновенно долго и без снов. Настасья, вошедшая к нему в десять часов, на другое утро, насилу дотолкалась его. Она принесла ему чаю и хлеба. Чай был опять спитой, и опять в ее собственном чайнике.

"My goodness, how he sleeps!" she cried indignantly. "And he is always asleep."— Эк ведь спит! — вскричала она с негодованием, — и всё-то он спит!

He got up with an effort. His head ached, he stood up, took a turn in his garret and sank back on the sofa again.Он приподнялся с усилием. Голова его болела; он встал было на ноги, повернулся в своей каморке и упал опять на диван.

"Going to sleep again," cried Nastasya. "Are you ill, eh?"— Опять спать! — вскричала Настасья, — да ты болен, что ль?

He made no reply.Он ничего не отвечал.

"Do you want some tea?"— Чаю-то хошь?

"Afterwards," he said with an effort, closing his eyes again and turning to the wall.— После, — проговорил он с усилием, смыкая опять глаза и оборачиваясь к стене.

Nastasya stood over him.Настасья постояла над ним.

"Perhaps he really is ill," she said, turned and went out. She came in again at two o'clock with soup. He was lying as before. The tea stood untouched. Nastasya felt positively offended and began wrathfully rousing him.— И впрямь, может, болен, — сказала она, повернулась и ушла.

"Why are you lying like a log?" she shouted, looking at him with repulsion.Она вошла опять в два часа, с супом. Он лежал как давеча. Чай стоял нетронутый. Настасья даже обиделась и с злостью стала толкать его.

He got up, and sat down again, but said nothing and stared at the floor.— Чего дрыхнешь! — вскричала она, с отвращением смотря на него. Он приподнялся и сел, но ничего не сказал ей и глядел в землю.

"Are you ill or not?" asked Nastasya and again received no answer.
"You'd better go out and get a breath of air," she said after a pause. "Will you eat it or not?"
— Болен аль нет? — спросила Настасья, и опять не получила ответа.
— Ты хошь бы на улицу вышел, — сказала она, помолчав, — тебя хошь бы ветром обдуло. Есть-то будешь, что ль?

"Afterwards," he said weakly. "You can go." — После, — слабо проговорил он, — ступай!

And he motioned her out. — и махнул рукой.

She remained a little longer, looked at him with compassion and went out.Она постояла еще немного, с состраданием посмотрела на него и вышла.

A few minutes afterwards, he raised his eyes and looked for a long while at the tea and the soup. Then he took the bread, took up a spoon and began to eat.Через несколько минут он поднял глаза и долго смотрел на чай и на суп. Потом взял хлеб, взял ложку и стал есть.

He ate a little, three or four spoonfuls, without appetite, as it were mechanically. His head ached less. After his meal he stretched himself on the sofa again, but now he could not sleep; he lay without stirring, with his face in the pillow. He was haunted by day-dreams and such strange day-dreams; in one, that kept recurring, he fancied that he was in Africa, in Egypt, in some sort of oasis. The caravan was resting, the camels were peacefully lying down; the palms stood all around in a complete circle; all the party were at dinner. But he was drinking water from a spring which flowed gurgling close by. And it was so cool, it was wonderful, wonderful, blue, cold water running among the parti-coloured stones and over the clean sand which glistened here and there like gold. . . . Suddenly he heard a clock strike. He started, roused himself, raised his head, looked out of the window, and seeing how late it was, suddenly jumped up wide awake as though someone had pulled him off the sofa. He crept on tiptoe to the door, stealthily opened it and began listening on the staircase. His heart beat terribly. But all was quiet on the stairs as if everyone was asleep. . . . It seemed to him strange and monstrous that he could have slept in such forgetfulness from the previous day and had done nothing, had prepared nothing yet. . . . And meanwhile perhaps it had struck six. And his drowsiness and stupefaction were followed by an extraordinary, feverish, as it were distracted haste. But the preparations to be made were few. He concentrated all his energies on thinking of everything and forgetting nothing; and his heart kept beating and thumping so that he could hardly breathe. First he had to make a noose and sew it into his overcoat--a work of a moment. He rummaged under his pillow and picked out amongst the linen stuffed away under it, a worn out, old unwashed shirt. From its rags he tore a long strip, a couple of inches wide and about sixteen inches long. He folded this strip in two, took off his wide, strong summer overcoat of some stout cotton material (his only outer garment) and began sewing the two ends of the rag on the inside, under the left armhole. His hands shook as he sewed, but he did it successfully so that nothing showed outside when he put the coat on again. The needle and thread he had got ready long before and they lay on his table in a piece of paper. As for the noose, it was a very ingenious device of his own; the noose was intended for the axe. It was impossible for him to carry the axe through the street in his hands. And if hidden under his coat he would still have had to support it with his hand, which would have been noticeable. Now he had only to put the head of the axe in the noose, and it would hang quietly under his arm on the inside. Putting his hand in his coat pocket, he could hold the end of the handle all the way, so that it did not swing; and as the coat was very full, a regular sack in fact, it could not be seen from outside that he was holding something with the hand that was in the pocket. This noose, too, he had designed a fortnight before.Он съел немного, без аппетита, ложки три-четыре, как бы машинально. Голова болела меньше. Пообедав, протянулся он опять на диван, но заснуть уже не мог, а лежал без движения, ничком, уткнув лицо в подушку. Ему всё грезилось, и всё странные такие были грезы: всего чаще представлялось ему, что он где-то в Африке, в Египте, в каком-то оазисе. Караван отдыхает, смирно лежат верблюды; кругом пальмы растут целым кругом; все обедают. Он же всё пьет воду, прямо из ручья, который тут же, у бока, течет и журчит. И прохладно так, и чудесная-чудесная такая голубая вода, холодная, бежит по разноцветным камням и по такому чистому с золотыми блестками песку... Вдруг он ясно услышал, что бьют часы. Он вздрогнул, очнулся, приподнял голову, посмотрел в окно, сообразил время и вдруг вскочил, совершенно опомнившись, как будто кто его сорвал с дивана. На цыпочках подошел он к двери, приотворил ее тихонько и стал прислушиваться вниз на лестницу. Сердце его страшно билось. Но на лестнице было всё тихо, точно все спали... Дико и чудно показалось ему, что он мог проспать в таком забытьи со вчерашнего дня и ничего еще не сделал, ничего не приготовил... А меж тем, может, и шесть часов било... И необыкновенная лихорадочная и какая-то растерявшаяся суета охватила его вдруг, вместо сна и отупения. Приготовлений, впрочем, было немного. Он напрягал все усилия, чтобы всё сообразить и ничего не забыть; а сердце всё билось, стукало так, что ему дышать стало тяжело. Во-первых, надо было петлю сделать и к пальто пришить — дело минуты. Он полез под подушку и отыскал в напиханном под нее белье одну, совершенно развалившуюся, старую, немытую свою рубашку. Из лохмотьев ее он выдрал тесьму, в вершок шириной и вершков в восемь длиной. Эту тесьму сложил он вдвое, снял с себя свое широкое, крепкое, из какой-то толстой бумажной материи летнее пальто (единственное его верхнее платье) и стал пришивать оба конца тесьмы под левую мышку изнутри. Руки его тряслись пришивая, но он одолел и так, что снаружи ничего не было видно, когда он опять надел пальто. Иголка и нитки были у него уже давно приготовлены и лежали в столике, в бумажке. Что же касается петли, то это была очень ловкая его собственная выдумка: петля назначалась для топора. Нельзя же было по улице нести топор в руках. А если под пальто спрятать, то все-таки надо было рукой придерживать, что было бы приметно. Теперь же, с петлей, стоит только вложить в нее лезвие топора, и он будет висеть спокойно, под мышкой изнутри, всю дорогу. Запустив же руку в боковой карман пальто, он мог и конец топорной ручки придерживать, чтоб она не болталась; а так как пальто было очень широкое, настоящий мешок, то и не могло быть приметно снаружи, что он что-то рукой, через карман, придерживает. Эту петлю он тоже уже две недели назад придумал.

When he had finished with this, he thrust his hand into a little opening between his sofa and the floor, fumbled in the left corner and drew out the /pledge/, which he had got ready long before and hidden there. This pledge was, however, only a smoothly planed piece of wood the size and thickness of a silver cigarette case. He picked up this piece of wood in one of his wanderings in a courtyard where there was some sort of a workshop. Afterwards he had added to the wood a thin smooth piece of iron, which he had also picked up at the same time in the street. Putting the iron which was a little the smaller on the piece of wood, he fastened them very firmly, crossing and re-crossing the thread round them; then wrapped them carefully and daintily in clean white paper and tied up the parcel so that it would be very difficult to untie it. This was in order to divert the attention of the old woman for a time, while she was trying to undo the knot, and so to gain a moment. The iron strip was added to give weight, so that the woman might not guess the first minute that the "thing" was made of wood. All this had been stored by him beforehand under the sofa. He had only just got the pledge out when he heard someone suddenly about in the yard.Покончив с этим, он просунул пальцы в маленькую щель, между его «турецким» диваном и полом, пошарил около левого угла и вытащил давно уже приготовленный и спрятанный там заклад. Этот заклад был, впрочем, вовсе не заклад, а просто деревянная, гладко обструганная дощечка, величиной и толщиной не более, как могла бы быть серебряная папиросочница. Эту дощечку он случайно нашел, в одну из своих прогулок, на одном дворе, где, во флигеле, помещалась какая-то мастерская. Потом уже он прибавил к дощечке гладкую и тоненькую железную полоску, — вероятно, от чего-нибудь отломок, — которую тоже нашел на улице тогда же. Сложив обе дощечки, из коих железная была меньше деревянной, он связал их вместе накрепко, крест-накрест, ниткой; потом аккуратно и щеголевато увертел их в чистую белую бумагу и обвязал тоненькою тесемочкой, тоже накрест, а узелок приладил так, чтобы помудренее было развязать. Это для того, чтобы на время отвлечь внимание старухи, когда она начнет возиться с узелком, и улучить таким образом минуту. Железная же пластинка прибавлена была для весу, чтобы старуха хоть в первую минуту не догадалась, что «вещь» деревянная. Всё это хранилось у него до времени под диваном. Только что он достал заклад, как вдруг где-то на дворе раздался чей-то крик:

"It struck six long ago."— Семой час давно!

"Long ago! My God!"— Давно! Боже мой!

He rushed to the door, listened, caught up his hat and began to descend his thirteen steps cautiously, noiselessly, like a cat. He had still the most important thing to do--to steal the axe from the kitchen. That the deed must be done with an axe he had decided long ago. He had also a pocket pruning-knife, but he could not rely on the knife and still less on his own strength, and so resolved finally on the axe. We may note in passing, one peculiarity in regard to all the final resolutions taken by him in the matter; they had one strange characteristic: the more final they were, the more hideous and the more absurd they at once became in his eyes. In spite of all his agonising inward struggle, he never for a single instant all that time could believe in the carrying out of his plans.Он бросился к двери, прислушался, схватил шляпу и стал сходить вниз свои тринадцать ступеней, осторожно, неслышно, как кошка. Предстояло самое важное дело — украсть из кухни топор. О том, что дело надо сделать топором, решено им было уже давно. У него был еще складной садовый ножик; но на нож, и особенно на свои силы, он не надеялся, а потому и остановился на топоре окончательно. Заметим кстати одну особенность по поводу всех окончательных решений, уже принятых им в этом деле. Они имели одно странное свойство: чем окончательнее они становились, тем безобразнее, нелепее, тотчас же становились и в его глазах. Несмотря на всю мучительную внутреннюю борьбу свою, он никогда, ни на одно мгновение не мог уверовать в исполнимость своих замыслов, во всё это время.

And, indeed, if it had ever happened that everything to the least point could have been considered and finally settled, and no uncertainty of any kind had remained, he would, it seems, have renounced it all as something absurd, monstrous and impossible. But a whole mass of unsettled points and uncertainties remained. As for getting the axe, that trifling business cost him no anxiety, for nothing could be easier. Nastasya was continually out of the house, especially in the evenings; she would run in to the neighbours or to a shop, and always left the door ajar. It was the one thing the landlady was always scolding her about. And so, when the time came, he would only have to go quietly into the kitchen and to take the axe, and an hour later (when everything was over) go in and put it back again. But these were doubtful points. Supposing he returned an hour later to put it back, and Nastasya had come back and was on the spot. He would of course have to go by and wait till she went out again. But supposing she were in the meantime to miss the axe, look for it, make an outcry --that would mean suspicion or at least grounds for suspicion.И если бы даже случилось когда-нибудь так, что уже всё до последней точки было бы им разобрано и решено окончательно и сомнений не оставалось бы уже более никаких, — то тут-то бы, кажется, он и отказался от всего, как от нелепости, чудовищности и невозможности. Но неразрешенных пунктов и сомнений оставалась еще целая бездна. Что же касается до того, где достать топор, то эта мелочь его нисколько не беспокоила, потому что не было ничего легче. Дело в том, что Настасьи, и особенно по вечерам, поминутно не бывало дома: или убежит к соседям, или в лавочку, а дверь всегда оставляет настежь. Хозяйка только из-за этого с ней и ссорилась. Итак, стоило только потихоньку войти, когда придет время, в кухню и взять топор, а потом, чрез час (когда всё уже кончится), войти и положить обратно. Но представлялись и сомнения: он, положим, придет через час, чтобы положить обратно, а Настасья тут как тут, воротилась. Конечно, надо пройти мимо и выждать, пока она опять выйдет. А ну как тем временем хватится топора, искать начнет, раскричится, — вот и подозрение или, по крайней мере, случай к подозрению.

But those were all trifles which he had not even begun to consider, and indeed he had no time. He was thinking of the chief point, and put off trifling details, until /he could believe in it all/. But that seemed utterly unattainable. So it seemed to himself at least. He could not imagine, for instance, that he would sometime leave off thinking, get up and simply go there. . . . Even his late experiment (i.e. his visit with the object of a final survey of the place) was simply an attempt at an experiment, far from being the real thing, as though one should say "come, let us go and try it--why dream about it!"--and at once he had broken down and had run away cursing, in a frenzy with himself. Meanwhile it would seem, as regards the moral question, that his analysis was complete; his casuistry had become keen as a razor, and he could not find rational objections in himself. But in the last resort he simply ceased to believe in himself, and doggedly, slavishly sought arguments in all directions, fumbling for them, as though someone were forcing and drawing him to it.Но это еще были мелочи, о которых он и думать не начинал, да и некогда было. Он думал о главном, а мелочи отлагал до тех пор, когда сам во всем убедится. Но последнее казалось решительно неосуществимым. Так, по крайней мере, казалось ему самому. Никак он не мог, например, вообразить себе, что когда-нибудь он кончит думать, встанет и — просто пойдет туда... Даже недавнюю пробу свою (то есть визит с намерением окончательно осмотреть место) он только пробовал было сделать, но далеко не взаправду, а так: «дай-ка, дескать, пойду и опробую, что мечтать-то!» — и тотчас не выдержал, плюнул и убежал, в остервенении на самого себя. А между тем, казалось бы, весь анализ, в смысле нравственного разрешения вопроса, был уже им покончен: казуистика его выточилась, как бритва, и сам в себе он уже не находил сознательных возражений. Но в последнем случае он просто не верил себе и упрямо, рабски, искал возражений по сторонам и ощупью, как будто кто его принуждал и тянул к тому. Последний же день, так нечаянно наступивший и всё разом порешивший, подействовал на него почти совсем механически: как будто его кто-то взял за руку и потянул за собой, неотразимо, слепо, с неестественною силой, без возражений. Точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало в нее втягивать.

At first--long before indeed--he had been much occupied with one question; why almost all crimes are so badly concealed and so easily detected, and why almost all criminals leave such obvious traces? He had come gradually to many different and curious conclusions, and in his opinion the chief reason lay not so much in the material impossibility of concealing the crime, as in the criminal himself. Almost every criminal is subject to a failure of will and reasoning power by a childish and phenomenal heedlessness, at the very instant when prudence and caution are most essential. It was his conviction that this eclipse of reason and failure of will power attacked a man like a disease, developed gradually and reached its highest point just before the perpetration of the crime, continued with equal violence at the moment of the crime and for longer or shorter time after, according to the individual case, and then passed off like any other disease. The question whether the disease gives rise to the crime, or whether the crime from its own peculiar nature is always accompanied by something of the nature of disease, he did not yet feel able to decide.Сначала — впрочем, давно уже прежде — его занимал один вопрос: почему так легко отыскиваются и выдаются почти все преступления и так явно обозначаются следы почти всех преступников? Он пришел мало-помалу к многообразным и любопытным заключениям, и, по его мнению, главнейшая причина заключается не столько в материальной невозможности скрыть преступление, как в самом преступнике: сам же преступник, и почти всякий, в момент преступления подвергается какому-то упадку воли и рассудка, сменяемых, напротив того, детским феноменальным легкомыслием, и именно в тот момент, когда наиболее необходимы рассудок и осторожность. По убеждению его, выходило, что это затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления; продолжаются в том же виде в самый момент преступления и еще несколько времени после него, судя по индивидууму; затем проходят так же, как проходит всякая болезнь. Вопрос же: болезнь ли порождает самое преступление или само преступление, как-нибудь по особенной натуре своей, всегда сопровождается чем-то вроде болезни? — он еще не чувствовал себя в силах разрешить.

When he reached these conclusions, he decided that in his own case there could not be such a morbid reaction, that his reason and will would remain unimpaired at the time of carrying out his design, for the simple reason that his design was "not a crime. . . ." We will omit all the process by means of which he arrived at this last conclusion; we have run too far ahead already. . . . We may add only that the practical, purely material difficulties of the affair occupied a secondary position in his mind. "One has but to keep all one's will-power and reason to deal with them, and they will all be overcome at the time when once one has familiarised oneself with the minutest details of the business. . . ." But this preparation had never been begun. His final decisions were what he came to trust least, and when the hour struck, it all came to pass quite differently, as it were accidentally and unexpectedly.Дойдя до таких выводов, он решил, что с ним лично, в его деле, не может быть подобных болезненных переворотов, что рассудок и воля останутся при нем, неотъемлемо, во всё время исполнения задуманного, единственно по той причине, что задуманное им — «не преступление»... Опускаем весь тот процесс, посредством которого он дошел до последнего решения; мы и без того слишком забежали вперед... Прибавим только, что фактические, чисто материальные затруднения дела вообще играли в уме его самую второстепенную роль. «Стоит только сохранить над ними всю волю и весь рассудок, и они, в свое время, все будут побеждены, когда придется познакомиться до малейшей тонкости со всеми подробностями дела...» Но дело не начиналось. Окончательным своим решениям он продолжал всего менее верить, и когда пробил час, всё вышло совсем не так, а как-то нечаянно, даже почти неожиданно.

One trifling circumstance upset his calculations, before he had even left the staircase. When he reached the landlady's kitchen, the door of which was open as usual, he glanced cautiously in to see whether, in Nastasya's absence, the landlady herself was there, or if not, whether the door to her own room was closed, so that she might not peep out when he went in for the axe. But what was his amazement when he suddenly saw that Nastasya was not only at home in the kitchen, but was occupied there, taking linen out of a basket and hanging it on a line. Seeing him, she left off hanging the clothes, turned to him and stared at him all the time he was passing. He turned away his eyes, and walked past as though he noticed nothing. But it was the end of everything; he had not the axe! He was overwhelmed.Одно ничтожнейшее обстоятельство поставило его в тупик, еще прежде чем он сошел с лестницы. Поровнявшись с хозяйкиною кухней, как и всегда отворенною настежь, он осторожно покосился в нее глазами, чтоб оглядеть предварительно: нет ли там, в отсутствие Настасьи, самой хозяйки, а если нет, то хорошо ли заперты двери в ее комнате, чтоб она тоже как-нибудь оттуда не выглянула, когда он за топором войдет? Но каково же было его изумление, когда он вдруг увидал, что Настасья не только на этот раз дома, у себя в кухне, но еще занимается делом: вынимает из корзины белье и развешивает на веревках! Увидев его, она перестала развешивать, обернулась к нему и всё время смотрела на него, пока он проходил. Он отвел глаза и прошел, как будто ничего не замечая. Но дело было кончено: нет топора! Он был поражен ужасно.

"What made me think," he reflected, as he went under the gateway, "what made me think that she would be sure not to be at home at that moment! Why, why, why did I assume this so certainly?"
He was crushed and even humiliated. He could have laughed at himself in his anger. . . . A dull animal rage boiled within him.
«И с чего взял я, — думал он, сходя под ворота, с чего взял я, что ее непременно в эту минуту не будет дома? Почему, почему, почему я так наверно это решил?» Он был раздавлен, даже как-то унижен. Ему хотелось смеяться над собою со злости... Тупая, зверская злоба закипела в нем.

He stood hesitating in the gateway. To go into the street, to go a walk for appearance' sake was revolting; to go back to his room, even more revolting. "And what a chance I have lost for ever!" he muttered, standing aimlessly in the gateway, just opposite the porter's little dark room, which was also open. Suddenly he started. From the porter's room, two paces away from him, something shining under the bench to the right caught his eye. . . . He looked about him--nobody. He approached the room on tiptoe, went down two steps into it and in a faint voice called the porter. "Yes, not at home! Somewhere near though, in the yard, for the door is wide open." He dashed to the axe (it was an axe) and pulled it out from under the bench, where it lay between two chunks of wood; at once, before going out, he made it fast in the noose, he thrust both hands into his pockets and went out of the room; no one had noticed him! "When reason fails, the devil helps!" he thought with a strange grin. This chance raised his spirits extraordinarily.Он остановился в раздумье под воротами. Идти на улицу, так, для виду, гулять, ему было противно; воротиться домой — еще противнее. «И какой случай навсегда потерял!» — пробормотал он, бесцельно стоя под воротами, прямо против темной каморки дворника, тоже отворенной. Вдруг он вздрогнул. Из каморки дворника, бывшей от него в двух шагах, из-под лавки направо что-то блеснуло ему в глаза... Он осмотрелся кругом — никого. На цыпочках подошел он к дворницкой, сошел вниз по двум ступенькам и слабым голосом окликнул дворника. «Так и есть, нет дома! Где-нибудь близко, впрочем, на дворе, потому что дверь отперта настежь». Он бросился стремглав на топор (это был топор) и вытащил его из-под лавки, где он лежал между двумя полена-ми; тут же, не выходя, прикрепил его к петле, обе руки засунул в карманы и вышел из дворницкой; никто не заметил! «Не рассудок, так бес!» — подумал он, странно усмехаясь. Этот случай ободрил его чрезвычайно.

He walked along quietly and sedately, without hurry, to avoid awakening suspicion. He scarcely looked at the passers-by, tried to escape looking at their faces at all, and to be as little noticeable as possible. Suddenly he thought of his hat. "Good heavens! I had the money the day before yesterday and did not get a cap to wear instead!" A curse rose from the bottom of his soul.Он шел дорогой тихо и степенно, не торопясь, чтобы не подать каких подозрений. Мало глядел он на прохожих, даже старался совсем не глядеть на лица и быть как можно неприметнее. Тут вспомнилась ему его шляпа. «Боже мой! И деньги были третьего дня, и не мог переменить на фуражку!» Проклятие вырвалось из души его.

Glancing out of the corner of his eye into a shop, he saw by a clock on the wall that it was ten minutes past seven. He had to make haste and at the same time to go someway round, so as to approach the house from the other side. . . .Заглянув случайно, одним глазом, в лавочку, он увидел, что там, на стенных часах, уже десять минут восьмого. Надо было и торопиться, и в то же время сделать крюк: подойти к дому в обход, с другой стороны...

When he had happened to imagine all this beforehand, he had sometimes thought that he would be very much afraid. But he was not very much afraid now, was not afraid at all, indeed. His mind was even occupied by irrelevant matters, but by nothing for long. As he passed the Yusupov garden, he was deeply absorbed in considering the building of great fountains, and of their refreshing effect on the atmosphere in all the squares. By degrees he passed to the conviction that if the summer garden were extended to the field of Mars, and perhaps joined to the garden of the Mihailovsky Palace, it would be a splendid thing and a great benefit to the town. Then he was interested by the question why in all great towns men are not simply driven by necessity, but in some peculiar way inclined to live in those parts of the town where there are no gardens nor fountains; where there is most dirt and smell and all sorts of nastiness. Then his own walks through the Hay Market came back to his mind, and for a moment he waked up to reality. "What nonsense!" he thought, "better think of nothing at all!"ход, с другой стороны... Прежде, когда случалось ему представлять всё это в воображении, он иногда думал, что очень будет бояться. Но он не очень теперь боялся, даже не боялся совсем. Занимали его в это мгновение даже какие-то посторонние мысли, только всё ненадолго. Проходя мимо Юсупова сада, он даже очень было занялся мыслию об устройстве высоких фонтанов и о том, как бы они хорошо освежали воздух на всех площадях. Мало-помалу он перешел к убеждению, что если бы распространить Летний сад на всё Марсово поле и даже соединить с дворцовым Михайловским садом, то была бы прекрасная и полезнейшая для города вещь. Тут заинтересовало его вдруг: почему именно, во всех больших городах, человек не то что по одной необходимости, но как-то особенно наклонен жить и селиться именно в таких частях города, где нет ни садов, ни фонтанов, где грязь и вонь, и всякая гадость. Тут ему вспомнились его собственные прогулки по Сенной, и он на минуту очнулся. «Что за вздор, — подумал он. — Нет, лучше совсем ничего не думать!»

"So probably men led to execution clutch mentally at every object that meets them on the way," flashed through his mind, but simply flashed, like lightning; he made haste to dismiss this thought. . . . And by now he was near; here was the house, here was the gate. Suddenly a clock somewhere struck once. "What! can it be half-past seven? Impossible, it must be fast!"«Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге», — мелькнуло у него в голове, но только мелькнуло как молния; он сам поскорей погасил эту мысль... Но вот уже и близко, вот и дом, вот и ворота. Где-то вдруг часы пробили один удар. «Что это, неужели половина восьмого? Быть не может, верно, бегут!»

Luckily for him, everything went well again at the gates. At that very moment, as though expressly for his benefit, a huge waggon of hay had just driven in at the gate, completely screening him as he passed under the gateway, and the waggon had scarcely had time to drive through into the yard, before he had slipped in a flash to the right. On the other side of the waggon he could hear shouting and quarrelling; but no one noticed him and no one met him. Many windows looking into that huge quadrangular yard were open at that moment, but he did not raise his head--he had not the strength to. The staircase leading to the old woman's room was close by, just on the right of the gateway. He was already on the stairs. . . .На счастье его, в воротах опять прошло благополучно. Мало того, даже, как нарочно, в это самое мгновение только что перед ним въехал в ворота огромный воз сена, совершенно заслонявший его всё время, как он проходил подворотню, и чуть только воз успел выехать из ворот во двор, он мигом проскользнул направо. Там, по ту сторону воза, слышно было, кричали и спорили несколько голосов, но его никто не заметил и навстречу никто не попался. Много окон, выходивших на этот огромный квадратный двор, было отперто в эту минуту, но он не поднял головы — силы не было. Лестница к старухе была близко, сейчас из ворот направо. Он уже был на лестнице...

Drawing a breath, pressing his hand against his throbbing heart, and once more feeling for the axe and setting it straight, he began softly and cautiously ascending the stairs, listening every minute. But the stairs, too, were quite deserted; all the doors were shut; he met no one. One flat indeed on the first floor was wide open and painters were at work in it, but they did not glance at him. He stood still, thought a minute and went on. "Of course it would be better if they had not been here, but . . . it's two storeys above them."Переведя дух и прижав рукой стукавшее сердце, тут же нащупав и оправив еще раз топор, он стал осторожно и тихо подниматься на лестницу, поминутно прислушиваясь. Но и лестница на ту пору стояла совсем пустая; все двери были заперты; никого-то не встретилось. Во втором этаже одна пустая квартира была, правда, растворена настежь, и в ней работали маляры, но те и не поглядели. Он постоял, подумал и пошел дальше. «Конечно, было бы лучше, если б их здесь совсем не было, но... над ними еще два этажа».

And there was the fourth storey, here was the door, here was the flat opposite, the empty one. The flat underneath the old woman's was apparently empty also; the visiting card nailed on the door had been torn off--they had gone away! . . . He was out of breath. For one instant the thought floated through his mind "Shall I go back?" But he made no answer and began listening at the old woman's door, a dead silence. Then he listened again on the staircase, listened long and intently . . . then looked about him for the last time, pulled himself together, drew himself up, and once more tried the axe in the noose. "Am I very pale?" he wondered. "Am I not evidently agitated? She is mistrustful. . . . Had I better wait a little longer . . . till my heart leaves off thumping?"Но вот и четвертый этаж, вот и дверь, вот и квартира напротив; та, пустая. В третьем этаже, по всем приметам, квартира, что прямо под старухиной, тоже пустая: визитный билет, прибитый к дверям гвоздочками, снят — выехали!.. Он задыхался. На одно мгновение пронеслась в уме его мысль: «Не уйти ли?» Но он не дал себе ответа и стал прислушиваться в старухину квартиру: мертвая тишина. Потом еще раз прислушался вниз на лестницу, слушал долго, внимательно... Затем огляделся в последний раз, подобрался, оправился и еще раз попробовал в петле топор. «Не бледен ли я... очень? — думалось ему, — не в особенном ли я волнении? Она недоверчива... Не подождать ли еще... пока сердце перестанет?..»

But his heart did not leave off. On the contrary, as though to spite him, it throbbed more and more violently. He could stand it no longer, he slowly put out his hand to the bell and rang. Half a minute later he rang again, more loudly.Но сердце не переставало. Напротив, как нарочно, стучало сильней, сильней, сильней... Он не выдержал, медленно протянул руку к колокольчику и позвонил. Через полминуты еще раз позвонил, погромче.

No answer. To go on ringing was useless and out of place. The old woman was, of course, at home, but she was suspicious and alone. He had some knowledge of her habits . . . and once more he put his ear to the door. Either his senses were peculiarly keen (which it is difficult to suppose), or the sound was really very distinct. Anyway, he suddenly heard something like the cautious touch of a hand on the lock and the rustle of a skirt at the very door. Someone was standing stealthily close to the lock and just as he was doing on the outside was secretly listening within, and seemed to have her ear to the door. . . . Нет ответа. Звонить зря было нечего, да ему и не к фигуре. Старуха, разумеется, была дома, но она подозрительна и одна. Он отчасти знал ее привычки... и еще раз плотно приложил ухо к двери. Чувства ли его были так изощрены (что вообще трудно предположить), или действительно было очень слышно, но вдруг он различил как бы осторожный шорох рукой у замочной ручки и как бы шелест платья о самую дверь. Кто-то неприметно стоял у самого замка и точно так же, как он здесь, снаружи, прислушивался, притаясь изнутри и, кажется, тоже приложа ухо к двери...

He moved a little on purpose and muttered something aloud that he might not have the appearance of hiding, then rang a third time, but quietly, soberly, and without impatience, Recalling it afterwards, that moment stood out in his mind vividly, distinctly, for ever; he could not make out how he had had such cunning, for his mind was as it were clouded at moments and he was almost unconscious of his body. . . . An instant later he heard the latch unfastened.Он нарочно пошевелился и что-то погромче пробормотал, чтоб и виду не подать, что прячется; потом позвонил в третий раз, но тихо, солидно и без всякого нетерпения. Вспоминая об этом после, ярко, ясно, — эта минута отчеканилась в нем навеки, — он понять не мог, откуда он взял столько хитрости, тем более что ум его как бы померкал мгновениями, а тела своего он почти и не чувствовал на себе... Мгновение спустя послышалось, что снимают запор.

Next Chapter - Chapter 7

Table of Contents
Show in Russian and English
Show in English Only
Show in Russian Only




Recommended Books For Learning Russian

The New Penguin Russian Course: A Complete Course for Beginners - Probably the best course in a book.

Russian-English Bilingual Visual Dictionary - A visual dictionary with lots of illustrated examples.

A Comprehensive Russian Grammar - A great reference on Russian grammar.

The Big Silver Book of Russian Verbs - A great reference book of conjugated Russian verbs.

Russian Learners' Dictionary: 10,000 Russian Words in Frequency Order - A simple but powerful concept. Expand your vocabulary by learning the most used words first.