Crime and Punishment
Fyodor Dostoevsky
Dual Language E-Book (Russian and English)

Russian E-Books. Books in Russian, English or Both side-by-side.

Table of Contents
Show in Russian and English
Show in English Only
Show in Russian Only

Crime and Punishment

Crime and Punishment
Fyodor Dostoevsky
Part 1
Chapter 4
Преступление и наказание
Федор Достоевский
Часть первая

"The thing is perfectly clear," he muttered to himself, with a malignant smile anticipating the triumph of his decision. "No, mother, no, Dounia, you won't deceive me! and then they apologise for not asking my advice and for taking the decision without me! I dare say! They imagine it is arranged now and can't be broken off; but we will see whether it can or not! A magnificent excuse: 'Pyotr Petrovitch is such a busy man that even his wedding has to be in post-haste, almost by express.' No, Dounia, I see it all and I know what you want to say to me; and I know too what you were thinking about, when you walked up and down all night, and what your prayers were like before the Holy Mother of Kazan who stands in mother's bedroom. Bitter is the ascent to Golgotha. . . . Hm . . . so it is finally settled; you have determined to marry a sensible business man, Avdotya Romanovna, one who has a fortune (has /already/ made his fortune, that is so much more solid and impressive) a man who holds two government posts and who shares the ideas of our most rising generation, as mother writes, and who 'seems' to be kind, as Dounia herself observes. That 'seems' beats everything! And that very Dounia for that very 'seems' is marrying him! Splendid! splendid!«Потому что это дело очевидное, — бормотал он про себя, ухмыляясь и злобно торжествуя заранее успех своего решения. — Нет, мамаша, нет, Дуня, не обмануть меня вам!.. И еще извиняются, что моего совета не попросили и без меня дело решили! Еще бы! Думают, что теперь уж и разорвать нельзя; а посмотрим, льзя или нельзя! Отговорка-то какая капитальная: „уж такой, дескать, деловой человек Петр Петрович, такой деловой человек, что и жениться-то иначе не может, как на почтовых, чуть не на железной дороге“. Нет, Дунечка, всё вижу и знаю, о чем ты со мной много-то говорить собираешься; знаю и то, о чем ты всю ночь продумала, ходя по комнате, и о чем молилась перед Казанскою божией матерью, которая у мамаши в спальне стоит. На Голгофу-то тяжело всходить. Гм... Так, значит, решено уж окончательно: за делового и рационального человека изволите выходить, Авдотья Романовна, имеющего свой капитал (уже имеющего свой капитал, это солиднее, внушительнее), служащего в двух местах и разделяющего убеждения новейших наших поколений (как пишет мамаша) и, „кажется, доброго“, как замечает сама Дунечка. Это кажется всего великолепнее! И эта же Дунечка за это же кажется замуж идет!.. Великолепно! Великолепно!..

". . . But I should like to know why mother has written to me about 'our most rising generation'? Simply as a descriptive touch, or with the idea of prepossessing me in favour of Mr. Luzhin? Oh, the cunning of them! I should like to know one thing more: how far they were open with one another that day and night and all this time since? Was it all put into 'words', or did both understand that they had the same thing at heart and in their minds, so that there was no need to speak of it aloud, and better not to speak of it. Most likely it was partly like that, from mother's letter it's evident: he struck her as rude 'a little', and mother in her simplicity took her observations to Dounia. And she was sure to be vexed and 'answered her angrily.' I should think so! Who would not be angered when it was quite clear without any naïve questions and when it was understood that it was useless to discuss it. And why does she write to me, 'love Dounia, Rodya, and she loves you more than herself'? Has she a secret conscience-prick at sacrificing her daughter to her son? 'You are our one comfort, you are everything to us.' Oh, mother!"...А любопытно, однако ж, для чего мамаша о „новейших-то поколениях“ мне написала? Просто ли для характеристики лица или с дальнейшею целью: задобрить меня в пользу господина Лужина? О хитрые! Любопытно бы разъяснить еще одно обстоятельство: до какой степени они обе были откровенны друг с дружкой, в тот день и в ту ночь, и во всё последующее время? Все ли слова между ними были прямо произнесены, или обе поняли, что у той и у другой одно в сердце и в мыслях, так уж нечего вслух-то всего выговаривать да напрасно проговариваться. Вероятно, оно так отчасти и было; по письму видно: мамаше он показался резок, немножко, а наивная мамаша и полезла к Дуне с своими замечаниями. А та, разумеется, рассердилась и „отвечала с досадой“. Еще бы! Кого не взбесит, когда дело понятно и без наивных вопросов и когда решено, что уж нечего говорить. И что это она пишет мне: „Люби Дуню, Родя, а она тебя больше себя самой любит“; уж не угрызения ли совести ее самое втайне мучат за то, что дочерью сыну согласилась пожертвовать. „Ты наше упование, ты наше всё!“ О мамаша!..»

His bitterness grew more and more intense, and if he had happened to meet Mr. Luzhin at the moment, he might have murdered him. Злоба накипала в нем всё сильнее и сильнее, и если бы теперь встретился с ним господин Лужин, он, кажется, убил бы его!

"Hm . . . yes, that's true," he continued, pursuing the whirling ideas that chased each other in his brain, "it is true that 'it needs time and care to get to know a man,' but there is no mistake about Mr. Luzhin. The chief thing is he is 'a man of business and /seems/ kind,' that was something, wasn't it, to send the bags and big box for them! A kind man, no doubt after that! But his /bride/ and her mother are to drive in a peasant's cart covered with sacking (I know, I have been driven in it). No matter! It is only ninety versts and then they can 'travel very comfortably, third class,' for a thousand versts! Quite right, too. One must cut one's coat according to one's cloth, but what about you, Mr. Luzhin? She is your bride. . . . And you must be aware that her mother has to raise money on her pension for the journey. To be sure it's a matter of business, a partnership for mutual benefit, with equal shares and expenses;--food and drink provided, but pay for your tobacco. The business man has got the better of them, too. The luggage will cost less than their fares and very likely go for nothing. How is it that they don't both see all that, or is it that they don't want to see? And they are pleased, pleased! And to think that this is only the first blossoming, and that the real fruits are to come! But what really matters is not the stinginess, is not the meanness, but the /tone/ of the whole thing. For that will be the tone after marriage, it's a foretaste of it. And mother too, why should she be so lavish? What will she have by the time she gets to Petersburg? Three silver roubles or two 'paper ones' as /she/ says. . . . that old woman . . . hm. What does she expect to live upon in Petersburg afterwards? She has her reasons already for guessing that she /could not/ live with Dounia after the marriage, even for the first few months. The good man has no doubt let slip something on that subject also, though mother would deny it: 'I shall refuse,' says she. On whom is she reckoning then? Is she counting on what is left of her hundred and twenty roubles of pension when Afanasy Ivanovitch's debt is paid? She knits woollen shawls and embroiders cuffs, ruining her old eyes. And all her shawls don't add more than twenty roubles a year to her hundred and twenty, I know that. So she is building all her hopes all the time on Mr. Luzhin's generosity; 'he will offer it of himself, he will press it on me.' You may wait a long time for that! That's how it always is with these Schilleresque noble hearts; till the last moment every goose is a swan with them, till the last moment, they hope for the best and will see nothing wrong, and although they have an inkling of the other side of the picture, yet they won't face the truth till they are forced to; the very thought of it makes them shiver; they thrust the truth away with both hands, until the man they deck out in false colours puts a fool's cap on them with his own hands. I should like to know whether Mr. Luzhin has any orders of merit; I bet he has the Anna in his buttonhole and that he puts it on when he goes to dine with contractors or merchants. He will be sure to have it for his wedding, too! Enough of him, confound him!«Гм, это правда, — продолжал он, следуя за вихрем мыслей, крутившимся в его голове, — это правда, что к человеку надо „подходить постепенно и осторожно, чтобы разузнать его“; но господин Лужин ясен. Главное, „человек деловой и, кажется, добрый“: шутка ли, поклажу взял на себя, большой сундук на свой счет доставляет! Ну как же не добрый? А они-то обе, невеста и мать, мужичка подряжают, в телеге, рогожею крытой (я ведь так езжал)! Ничего! Только ведь девяносто верст, „а там преблагополучно прокатимся в третьем классе“, верст тысячу. И благоразумно: по одежке протягивай ножки; да вы-то, господин Лужин, чего же? Ведь это ваша невеста... И не могли же вы не знать, что мать под свой пенсион на дорогу вперед занимает? Конечно, тут у вас общий коммерческий оборот, предприятие на обоюдных выгодах и на равных паях, значит, и расходы пополам; хлеб-соль вместе, а табачок врозь, по пословице. Да и тут деловой-то человек их поднадул немножко: поклажа-то стоит дешевле ихнего проезда, а пожалуй, что и задаром пойдет. Что ж они обе не видят, что ль, этого аль нарочно не замечают? И ведь довольны, довольны! И как подумать, что это только цветочки, а настоящие фрукты впереди! Ведь тут что важно: тут не скупость, не скалдырничество важно, а тон всего этого. Ведь это будущий тон после брака, пророчество... Да и мамаша-то чего ж, однако, кутит? С чем она в Петербург-то явится? С тремя целковыми аль с двумя „билетиками“, как говорит та... старуха... гм! Чем же жить-то в Петербурге она надеется потом-то? Ведь она уже по каким-то причинам успела догадаться, что ей с Дуней нельзя будет вместе жить после брака, даже и в первое время? Милый-то человек, наверно, как-нибудь тут проговорился, дал себя знать, хоть мамаша и отмахивается обеими руками от этого: „Сама, дескать, откажусь“. Что ж она, на кого же надеется: на сто двадцать рублей пенсиона, с вычетом на долг Афанасию Ивановичу? Косыночки она там зимние вяжет, да нарукавнички вышивает, глаза свои старые портит. Да ведь косыночки всего только двадцать рублей в год прибавляют к ста двадцати-то рублям, это мне известно. Значит, все-таки на благородство чувств господина Лужина надеются: „Сам, дескать, предложит, упрашивать будет“. Держи карман! И так-то вот всегда у этих шиллеровских прекрасных душ бывает: до последнего момента рядят человека в павлиные перья, до последнего момента на добро, а не на худо надеются; и хоть предчувствуют оборот медали, но ни за что себе заранее настоящего слова не выговорят; коробит их от одного помышления; обеими руками от правды отмахиваются, до тех самых пор, пока разукрашенный человек им собственноручно нос не налепит. А любопытно, есть ли у господина Лужина ордена; об заклад бьюсь, что Анна в петлице есть и что он ее на обеды у подрядчиков и у купцов надевает. Пожалуй, и на свадьбу свою наденет! А впрочем, черт с ним!..

"Well, . . . mother I don't wonder at, it's like her, God bless her, but how could Dounia? Dounia darling, as though I did not know you! You were nearly twenty when I saw you last: I understood you then. Mother writes that 'Dounia can put up with a great deal.' I know that very well. I knew that two years and a half ago, and for the last two and a half years I have been thinking about it, thinking of just that, that 'Dounia can put up with a great deal.' If she could put up with Mr. Svidrigaïlov and all the rest of it, she certainly can put up with a great deal. And now mother and she have taken it into their heads that she can put up with Mr. Luzhin, who propounds the theory of the superiority of wives raised from destitution and owing everything to their husband's bounty--who propounds it, too, almost at the first interview. Granted that he 'let it slip,' though he is a sensible man, (yet maybe it was not a slip at all, but he meant to make himself clear as soon as possible) but Dounia, Dounia? She understands the man, of course, but she will have to live with the man. Why! she'd live on black bread and water, she would not sell her soul, she would not barter her moral freedom for comfort; she would not barter it for all Schleswig-Holstein, much less Mr. Luzhin's money. No, Dounia was not that sort when I knew her and . . . she is still the same, of course! Yes, there's no denying, the Svidrigaïlovs are a bitter pill! It's a bitter thing to spend one's life a governess in the provinces for two hundred roubles, but I know she would rather be a nigger on a plantation or a Lett with a German master than degrade her soul, and her moral dignity, by binding herself for ever to a man whom she does not respect and with whom she has nothing in common--for her own advantage. And if Mr. Luzhin had been of unalloyed gold, or one huge diamond, she would never have consented to become his legal concubine. Why is she consenting then? What's the point of it? What's the answer? It's clear enough: for herself, for her comfort, to save her life she would not sell herself, but for someone else she is doing it! For one she loves, for one she adores, she will sell herself! That's what it all amounts to; for her brother, for her mother, she will sell herself! She will sell everything! In such cases, 'we overcome our moral feeling if necessary,' freedom, peace, conscience even, all, all are brought into the market. Let my life go, if only my dear ones may be happy! More than that, we become casuists, we learn to be Jesuitical and for a time maybe we can soothe ourselves, we can persuade ourselves that it is one's duty for a good object. That's just like us, it's as clear as daylight. It's clear that Rodion Romanovitch Raskolnikov is the central figure in the business, and no one else. Oh, yes, she can ensure his happiness, keep him in the university, make him a partner in the office, make his whole future secure; perhaps he may even be a rich man later on, prosperous, respected, and may even end his life a famous man! But my mother? It's all Rodya, precious Rodya, her first born! For such a son who would not sacrifice such a daughter! Oh, loving, over-partial hearts! Why, for his sake we would not shrink even from Sonia's fate. Sonia, Sonia Marmeladov, the eternal victim so long as the world lasts. Have you taken the measure of your sacrifice, both of you? Is it right? Can you bear it? Is it any use? Is there sense in it? And let me tell you, Dounia, Sonia's life is no worse than life with Mr. Luzhin. 'There can be no question of love,' mother writes. And what if there can be no respect either, if on the contrary there is aversion, contempt, repulsion, what then? So you will have to 'keep up your appearance,' too. Is not that so? Do you understand what that smartness means? Do you understand that the Luzhin smartness is just the same thing as Sonia's and may be worse, viler, baser, because in your case, Dounia, it's a bargain for luxuries, after all, but with Sonia it's simply a question of starvation. It has to be paid for, it has to be paid for, Dounia, this smartness. And what if it's more than you can bear afterwards, if you regret it? The bitterness, the misery, the curses, the tears hidden from all the world, for you are not a Marfa Petrovna. And how will your mother feel then? Even now she is uneasy, she is worried, but then, when she sees it all clearly? And I? Yes, indeed, what have you taken me for? I won't have your sacrifice, Dounia, I won't have it, mother! It shall not be, so long as I am alive, it shall not, it shall not! I won't accept it!"...Ну да уж пусть мамаша, уж бог с ней, она уж такая, но Дуня-то что? Дунечка, милая, ведь я знаю вас! Ведь вам уже двадцатый год был тогда, как последний-то раз мы виделись: характер-то ваш я уже понял. Мамаша вон пишет, что „Дунечка многое может снести“. Это я знал-с. Это я два с половиной года назад уже знал и с тех пор два с половиной года об этом думал, об этом именно, что „Дунечка многое может снести“. Уж когда господина Свидригайлова, со всеми последствиями, может снести, значит, действительно, многое может снести. А теперь вот вообразили, вместе с мамашей, что и господина Лужина можно снести, излагающего теорию о преимуществе жен, взятых из нищеты и облагодетельствованных мужьями, да еще излагающего чуть не при первом свидании. Ну да положим, он „проговорился“, хоть и рациональный человек (так что, может быть, и вовсе не проговорился, а именно в виду имел поскорее разъяснить), но Дуня-то, Дуня? Ведь ей человек-то ясен, а ведь жить-то с человеком. Ведь она хлеб черный один будет есть да водой запивать, а уж душу свою не продаст, а уж нравственную свободу свою не отдаст за комфорт; за весь Шлезвиг-Гольштейн не отдаст, не то что за господина Лужина. Нет, Дуня не та была, сколько я знал, и... ну да уж, конечно, не изменилась и теперь!.. Что говорить! Тяжелы Свидригайловы! Тяжело за двести рублей всю жизнь в гувернантках по губерниям шляться, но я все-таки знаю, что сестра моя скорее в негры пойдет к плантатору или в латыши к остзейскому немцу, чем оподлит дух свой и нравственное чувство свое связью с человеком, которого не уважает и с которым ей нечего делать, — навеки, из одной своей личной выгоды! И будь даже господин Лужин весь из одного чистейшего золота или из цельного бриллианта, и тогда не согласится стать законною наложницей господина Лужина! Почему же теперь соглашается? В чем же штука-то? В чем же разгадка-то? Дело ясное: для себя, для комфорта своего, даже для спасения себя от смерти, себя не продаст, а для другого вот и продает! Для милого, для обожаемого человека продаст! Вот в чем вся наша штука-то и состоит: за брата, за мать продаст! Всё продаст! О, тут мы, при случае, и нравственное чувство наше придавим; свободу, спокойствие, даже совесть, всё, всё на толкучий рынок снесем. Пропадай жизнь! Только бы эти возлюбленные существа наши были счастливы. Мало того, свою собственную казуистику выдумаем, у иезуитов научимся и на время, пожалуй, и себя самих успокоим, убедим себя, что так надо, действительно надо для доброй цели. Таковы-то мы и есть, и всё ясно как день. Ясно, что тут не кто иной, как Родион Романович Раскольников в ходу и на первом плане стоит. Ну как же-с, счастье его может устроить, в университете содержать, компанионом сделать в конторе, всю судьбу его обеспечить; пожалуй, богачом впоследствии будет, почетным, уважаемым, а может быть, даже славным человеком окончит жизнь! А мать? Да ведь тут Родя, бесценный Родя, первенец! Ну как для такого первенца хотя бы и такою дочерью не пожертвовать! О милые и несправедливые сердца! Да чего: тут мы и от Сонечкина жребия, пожалуй что, не откажемся! Сонечка, Сонечка Мармеладова, вечная Сонечка, пока мир стоит! Жертву-то, жертву-то обе вы измерили ли вполне? Так ли? Под силу ли? В пользу ли? Разумно ли? Знаете ли вы, Дунечка, что Сонечкин жребий ничем не сквернее жребия с господином Лужиным? „Любви тут не может быть“, — пишет мамаша. А что, если, кроме любви-то, и уважения не может быть, а напротив, уже есть отвращение, презрение, омерзение, что же тогда? А и выходит тогда, что опять, стало быть, „чистоту наблюдать“ придется. Не так, что ли? Понимаете ли, понимаете ли вы, что значит сия чистота? Понимаете ли вы, что лужинская чистота всё равно, что и Сонечкина чистота, а может быть, даже и хуже, гаже, подлее, потому что у вас, Дунечка, все-таки на излишек комфорта расчет, а там просто-запросто о голодной смерти дело идет! „Дорого, дорого стоит, Дунечка, сия чистота!“ Ну, если потом не под силу станет, раскаетесь? Скорби-то сколько, грусти, проклятий, слез-то, скрываемых ото всех, сколько, потому что не Марфа же вы Петровна? А с матерью что тогда будет? Ведь она уж и теперь неспокойна, мучается; а тогда, когда всё ясно увидит? А со мной?.. Да что же вы в самом деле обо мне-то подумали? Не хочу я вашей жертвы, Дунечка, не хочу, мамаша! Не бывать тому, пока я жив, не бывать, не бывать! Не принимаю!»

He suddenly paused in his reflection and stood still.Он вдруг очнулся и остановился.

"It shall not be? But what are you going to do to prevent it? You'll forbid it? And what right have you? What can you promise them on your side to give you such a right? Your whole life, your whole future, you will devote to them /when you have finished your studies and obtained a post/? Yes, we have heard all that before, and that's all /words/, but now? Now something must be done, now, do you understand that? And what are you doing now? You are living upon them. They borrow on their hundred roubles pension. They borrow from the Svidrigaïlovs. How are you going to save them from Svidrigaïlovs, from Afanasy Ivanovitch Vahrushin, oh, future millionaire Zeus who would arrange their lives for them? In another ten years? In another ten years, mother will be blind with knitting shawls, maybe with weeping too. She will be worn to a shadow with fasting; and my sister? Imagine for a moment what may have become of your sister in ten years? What may happen to her during those ten years? Can you fancy?"«Не бывать? А что же ты сделаешь, чтоб этому не бывать? Запретишь? А право какое имеешь? Что ты им можешь обещать в свою очередь, чтобы право такое иметь? Всю судьбу свою, всю будущность им посвятить, когда кончишь курс и место достанешь? Слышали мы это, да ведь это буки, а теперь? Ведь тут надо теперь же что-нибудь сделать, понимаешь ты это? А ты что теперь делаешь? Обираешь их же. Ведь деньги-то им под сторублевый пенсион да под господ Свидригайловых под заклад достаются! От Свидригайловых-то, от Афанасия-то Ивановича Вахрушина чем ты их убережешь, миллионер будущий, Зевес, их судьбою располагающий? Через десять-то лет? Да в десять-то лет мать успеет ослепнуть от косынок, а пожалуй что и от слез; от поста исчахнет; а сестра? Ну, придумай-ка, что может быть с сестрой через десять лет али в эти десять лет? Догадался?»

So he tortured himself, fretting himself with such questions, and finding a kind of enjoyment in it. And yet all these questions were not new ones suddenly confronting him, they were old familiar aches. It was long since they had first begun to grip and rend his heart. Long, long ago his present anguish had its first beginnings; it had waxed and gathered strength, it had matured and concentrated, until it had taken the form of a fearful, frenzied and fantastic question, which tortured his heart and mind, clamouring insistently for an answer. Now his mother's letter had burst on him like a thunderclap. It was clear that he must not now suffer passively, worrying himself over unsolved questions, but that he must do something, do it at once, and do it quickly. Anyway he must decide on something, or else . . .Так мучил он себя и поддразнивал этими вопросами, даже с каким-то наслаждением. Впрочем, все эти вопросы были не новые, не внезапные, а старые, наболевшие, давнишние. Давно уже как они начали его терзать и истерзали ему сердце. Давным-давно как зародилась в нем вся эта теперешняя тоска, нарастала, накоплялась и в последнее время созрела и концентрировалась, приняв форму ужасного, дикого и фантастического вопроса, который замучил его сердце и ум, неотразимо требуя разрешения. Теперь же письмо матери вдруг как громом в него ударило. Ясно, что теперь надо было не тосковать, не страдать пассивно, одними рассуждениями о том, что вопросы неразрешимы, а непременно что-нибудь сделать, и сейчас же, и поскорее. Во что бы то ни стало надо решиться, хоть на что-нибудь, или... «Или отказаться от жизни совсем! — вскричал он вдруг в исступлении, — послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе всё, отказавшись от всякою права действовать, жить и любить!»

"Or throw up life altogether!" he cried suddenly, in a frenzy--"accept one's lot humbly as it is, once for all and stifle everything in oneself, giving up all claim to activity, life and love!"«Или отказаться от жизни совсем! — вскричал он вдруг в исступлении, — послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе всё, отказавшись от всякою права действовать, жить и любить!»

"Do you understand, sir, do you understand what it means when you have absolutely nowhere to turn?" Marmeladov's question came suddenly into his mind, "for every man must have somewhere to turn. . . ."«Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти? — вдруг припомнился ему вчерашний вопрос Мармеладова, — ибо надо, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти...»

He gave a sudden start; another thought, that he had had yesterday, slipped back into his mind. But he did not start at the thought recurring to him, for he knew, he had /felt beforehand/, that it must come back, he was expecting it; besides it was not only yesterday's thought. The difference was that a month ago, yesterday even, the thought was a mere dream: but now . . . now it appeared not a dream at all, it had taken a new menacing and quite unfamiliar shape, and he suddenly became aware of this himself. . . . He felt a hammering in his head, and there was a darkness before his eyes.Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно «пронесется», и уже ждал ее; да и мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в том, что месяц назад, и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь... теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он вдруг сам сознал это... Ему стукнуло в голову, и потемнело в глазах.

He looked round hurriedly, he was searching for something. He wanted to sit down and was looking for a seat; he was walking along the K---- Boulevard. There was a seat about a hundred paces in front of him. He walked towards it as fast he could; but on the way he met with a little adventure which absorbed all his attention.Он поспешно огляделся, он искал чего-то. Ему хотелось сесть, и он искал скамейку; проходил же он тогда по К — му бульвару. Скамейка виднелась впереди, шагах во ста. Он пошел сколько мог поскорее; но на пути случилось с ним одно маленькое приключение, которое на несколько минут привлекло к себе всё его внимание.

Looking for the seat, he had noticed a woman walking some twenty paces in front of him, but at first he took no more notice of her than of other objects that crossed his path. It had happened to him many times going home not to notice the road by which he was going, and he was accustomed to walk like that. But there was at first sight something so strange about the woman in front of him, that gradually his attention was riveted upon her, at first reluctantly and, as it were, resentfully, and then more and more intently. He felt a sudden desire to find out what it was that was so strange about the woman. In the first place, she appeared to be a girl quite young, and she was walking in the great heat bareheaded and with no parasol or gloves, waving her arms about in an absurd way. She had on a dress of some light silky material, but put on strangely awry, not properly hooked up, and torn open at the top of the skirt, close to the waist: a great piece was rent and hanging loose. A little kerchief was flung about her bare throat, but lay slanting on one side. The girl was walking unsteadily, too, stumbling and staggering from side to side. She drew Raskolnikov's whole attention at last. He overtook the girl at the seat, but, on reaching it, she dropped down on it, in the corner; she let her head sink on the back of the seat and closed her eyes, apparently in extreme exhaustion. Looking at her closely, he saw at once that she was completely drunk. It was a strange and shocking sight. He could hardly believe that he was not mistaken. He saw before him the face of a quite young, fair-haired girl--sixteen, perhaps not more than fifteen, years old, pretty little face, but flushed and heavy looking and, as it were, swollen. The girl seemed hardly to know what she was doing; she crossed one leg over the other, lifting it indecorously, and showed every sign of being unconscious that she was in the street.Выглядывая скамейку, он заметил впереди себя, шагах в двадцати, идущую женщину, но сначала не остановил на ней никакого внимания, как и на всех мелькавших до сих пор перед ним предметах. Ему уже много раз случалось проходить, например, домой и совершенно не помнить дороги, по которой он шел, и он уже привык так ходить. Но в идущей женщине было что-то такое странное и, с первого же взгляда, бросающееся в глаза, что мало-помалу внимание его начало к ней приковываться — сначала нехотя и как бы с досадой, а потом всё крепче и крепче. Ему вдруг захотелось понять, что именно в этой женщине такого странного? Во-первых, она, должно быть, девушка очень молоденькая, шла по такому зною простоволосая, без зонтика и без перчаток, как-то смешно размахивая руками. На ней было шелковое, из легкой материи («матерчатое») платьице, но тоже как-то очень чудно надетое, едва застегнутое и сзади у талии, в самом начале юбки, разорванное; целый клок отставал и висел болтаясь. Маленькая косыночка была накинута на обнаженную шею, но торчала как-то криво и боком. К довершению, девушка шла нетвердо, спотыкаясь и даже шатаясь во все стороны. Эта встреча возбудила, наконец, всё внимание Раскольникова. Он сошелся с девушкой у самой скамейки, но, дойдя до скамьи, она так и повалилась на нее, в угол, закинула на спинку скамейки голову и закрыла глаза, по-видимому от чрезвычайного утомления. Вглядевшись в нее, он тотчас же догадался, что она совсем была пьяна. Странно и дико было смотреть на такое явление. Он даже подумал, не ошибается ли он. Пред ним было чрезвычайно молоденькое личико, лет шестнадцати, даже, может быть, только пятнадцати, — маленькое, белокуренькое, хорошенькое, но всё разгоревшееся и как будто припухшее. Девушка, кажется, очень мало уж понимала; одну ногу заложила за другую, причем выставила ее гораздо больше, чем следовало, и, по всем признакам, очень плохо сознавала, что она на улице.

Raskolnikov did not sit down, but he felt unwilling to leave her, and stood facing her in perplexity. This boulevard was never much frequented; and now, at two o'clock, in the stifling heat, it was quite deserted. And yet on the further side of the boulevard, about fifteen paces away, a gentleman was standing on the edge of the pavement. He, too, would apparently have liked to approach the girl with some object of his own. He, too, had probably seen her in the distance and had followed her, but found Raskolnikov in his way. He looked angrily at him, though he tried to escape his notice, and stood impatiently biding his time, till the unwelcome man in rags should have moved away. His intentions were unmistakable. The gentleman was a plump, thickly-set man, about thirty, fashionably dressed, with a high colour, red lips and moustaches. Raskolnikov felt furious; he had a sudden longing to insult this fat dandy in some way. He left the girl for a moment and walked towards the gentleman.Раскольников не сел и уйти не хотел, а стоял перед нею в недоумении. Этот бульвар и всегда стоит пустынный, теперь же, во втором часу и в такой зной, никого почти не было. И однако ж в стороне, шагах в пятнадцати, на краю бульвара, остановился один господин, которому, по всему видно было, очень бы хотелось тоже подойти к девочке с какими-то целями. Он тоже, вероятно, увидел ее издали и догонял, но ему помешал Раскольников. Он бросал на него злобные взгляды, стараясь, впрочем, чтобы тот их не заметил, и нетерпеливо ожидал своей очереди, когда досадный оборванец уйдет. Дело было понятное. Господин этот был лет тридцати, плотный, жирный, кровь с молоком, с розовыми губами и с усиками, и очень щеголевато одетый. Раскольников ужасно разозлился; ему вдруг захотелось как-нибудь оскорбить этого жирного франта. Он на минуту оставил девочку и подошел к господину.

"Hey! You Svidrigaïlov! What do you want here?" he shouted, clenching his fists and laughing, spluttering with rage.— Эй вы, Свидригайлов! Вам чего тут надо? — крикнул он, сжимая кулаки и смеясь своими запенившимися от злобы губами.

"What do you mean?" the gentleman asked sternly, scowling in haughty astonishment.— Это что значит? — строго спросил господин, нахмурив брови и свысока удивившись.

"Get away, that's what I mean."— Убирайтесь, вот что!

"How dare you, you low fellow!"— Как ты смеешь, каналья!..

He raised his cane. Raskolnikov rushed at him with his fists, without reflecting that the stout gentleman was a match for two men like himself. But at that instant someone seized him from behind, and a police constable stood between them.И он взмахнул хлыстом. Раскольников бросился на него с кулаками, не рассчитав даже и того, что плотный господин мог управиться и с двумя такими, как он. Но в эту минуту кто-то крепко схватил его сзади, между ними стал городовой.

"That's enough, gentlemen, no fighting, please, in a public place. What do you want? Who are you?" he asked Raskolnikov sternly, noticing his rags.— Полно, господа, не извольте драться в публичных местах. Вам чего надо? Кто таков? — строго обратился он к Раскольникову, разглядев его лохмотья.

Raskolnikov looked at him intently. He had a straight-forward, sensible, soldierly face, with grey moustaches and whiskers.Раскольников посмотрел на него внимательно. Это было бравое солдатское лицо с седыми усами и бакенами и с толковым взглядом.

"You are just the man I want," Raskolnikov cried, catching at his arm. "I am a student, Raskolnikov. . . . You may as well know that too," he added, addressing the gentleman, "come along, I have something to show you."— Вас-то мне и надо, — крикнул он, хватая его за руку. — Я бывший студент, Раскольников... Это и вам можно узнать, — обратился он к господину, — а вы пойдемте-ка, я вам что-то покажу...

And taking the policeman by the hand he drew him towards the seat.И, схватив городового за руку, он потащил его к скамейке.

"Look here, hopelessly drunk, and she has just come down the boulevard. There is no telling who and what she is, she does not look like a professional. It's more likely she has been given drink and deceived somewhere . . . for the first time . . . you understand? and they've put her out into the street like that. Look at the way her dress is torn, and the way it has been put on: she has been dressed by somebody, she has not dressed herself, and dressed by unpractised hands, by a man's hands; that's evident. And now look there: I don't know that dandy with whom I was going to fight, I see him for the first time, but he, too, has seen her on the road, just now, drunk, not knowing what she is doing, and now he is very eager to get hold of her, to get her away somewhere while she is in this state . . . that's certain, believe me, I am not wrong. I saw him myself watching her and following her, but I prevented him, and he is just waiting for me to go away. Now he has walked away a little, and is standing still, pretending to make a cigarette. . . . Think how can we keep her out of his hands, and how are we to get her home?"— Вот, смотрите, совсем пьяная, сейчас шла по бульвару: кто ее знает, из каких, а не похоже, чтоб по ремеслу. Вернее же всего где-нибудь напоили и обманули... в первый раз... понимаете? да так и пустили на улицу. Посмотрите, как разорвано платье, посмотрите, как оно надето: ведь ее одевали, а не сама она одевалась, да и одевали-то неумелые руки, мужские. Это видно. А вот теперь смотрите сюда: этот франт, с которым я сейчас драться хотел, мне незнаком, первый раз вижу; но он ее тоже отметил дорогой, сейчас, пьяную-то, себя-то не помнящую, и ему ужасно теперь хочется подойти и перехватить ее, — так как она в таком состоянии, — завезти куда-нибудь... И уж это наверно так: уж поверьте, что я не ошибаюсь. Я сам видел, как он за нею наблюдал и следил, только я ему помешал, и он теперь всё ждет, когда я уйду. Вон он теперь отошел маленько, стоит, будто папироску свертывает... Как бы нам ему не дать? Как бы нам ее домой отправить, — подумайте-ка!

The policeman saw it all in a flash. The stout gentleman was easy to understand, he turned to consider the girl. The policeman bent over to examine her more closely, and his face worked with genuine compassion.Городовой мигом всё понял и сообразил. Толстый господин был, конечно, понятен, оставалась девочка. Служивый нагнулся над нею разглядеть поближе, и искреннее сострадание изобразилось в его чертах.

"Ah, what a pity!" he said, shaking his head--"why, she is quite a child! She has been deceived, you can see that at once. Listen, lady," he began addressing her, "where do you live?" The girl opened her weary and sleepy-looking eyes, gazed blankly at the speaker and waved her hand.— Ах, жаль-то как! — сказал он, качая головой, — совсем еще как ребенок. Обманули, это как раз. Послушайте, сударыня, — начал он звать ее, — где изволите проживать? — Девушка открыла усталые и посоловелые глаза, тупо посмотрела на допрашивающих и отмахнулась рукой.

"Here," said Raskolnikov feeling in his pocket and finding twenty copecks, "here, call a cab and tell him to drive her to her address. The only thing is to find out her address!"— Послушайте, — сказал Раскольников, — вот (он пошарил в кармане и вытащил двадцать копеек; нашлись), вот, возьмите извозчика и велите ему доставить по адресу. Только бы адрес-то нам узнать!

"Missy, missy!" the policeman began again, taking the money. "I'll fetch you a cab and take you home myself. Where shall I take you, eh? Where do you live?"— Барышня, а барышня? — начал опять городовой, приняв деньги, — я сейчас извозчика вам возьму и сам вас препровожу. Куда прикажете? а? Где изволите квартировать?

"Go away! They won't let me alone," the girl muttered, and once more waved her hand.— Пшла!.. пристают!.. — пробормотала девочка и опять отмахнулась рукой.

"Ah, ah, how shocking! It's shameful, missy, it's a shame!" He shook his head again, shocked, sympathetic and indignant.— Ах, ах как нехорошо! Ах, стыдно-то как, барышня, стыд-то какой! — Он опять закачал головой, стыдя, сожалея и негодуя.

"It's a difficult job," the policeman said to Raskolnikov, and as he did so, he looked him up and down in a rapid glance. He, too, must have seemed a strange figure to him: dressed in rags and handing him money!— Ведь вот задача! — обратился он к Раскольникову и тут же, мельком, опять оглядел его с ног до головы. Странен, верно, и он ему показался: в таких лохмотьях, а сам деньги выдает!

"Did you meet her far from here?" he asked him.— Вы далеко ль отсюда их нашли? — спросил он его.

"I tell you she was walking in front of me, staggering, just here, in the boulevard. She only just reached the seat and sank down on it."— Говорю вам: впереди меня шла, шатаясь, тут же на бульваре. Как до скамейки дошла, так и повалилась.

"Ah, the shameful things that are done in the world nowadays, God have mercy on us! An innocent creature like that, drunk already! She has been deceived, that's a sure thing. See how her dress has been torn too. . . . Ah, the vice one sees nowadays! And as likely as not she belongs to gentlefolk too, poor ones maybe. . . . There are many like that nowadays. She looks refined, too, as though she were a lady," and he bent over her once more.— Ах, стыд-то какой теперь завелся на свете, господи! Этакая немудреная, и уж пьяная! Обманули, это как есть! Вон и платьице ихнее разорвано... Ах как разврат-то ноне пошел!.. А пожалуй, что из благородных будет, из бедных каких... Ноне много таких пошло. По виду-то как бы из нежных, словно ведь барышня, — и он опять нагнулся над ней.

Perhaps he had daughters growing up like that, "looking like ladies and refined" with pretensions to gentility and smartness. . . .Может, и у него росли такие же дочки — «словно как барышни и из нежных», с замашками благовоспитанных и со всяким перенятым уже модничаньем...

"The chief thing is," Raskolnikov persisted, "to keep her out of this scoundrel's hands! Why should he outrage her! It's as clear as day what he is after; ah, the brute, he is not moving off!"— Главное, — хлопотал Раскольников, — вот этому подлецу как бы не дать! Ну что ж он еще над ней надругается! Наизусть видно, чего ему хочется; ишь подлец, не отходит!

Raskolnikov spoke aloud and pointed to him. The gentleman heard him, and seemed about to fly into a rage again, but thought better of it, and confined himself to a contemptuous look. He then walked slowly another ten paces away and again halted.Раскольников говорил громко и указывал на него прямо рукой. Тот услышал и хотел было опять рассердиться, но одумался и ограничился одним презрительным взглядом. Затем медленно отошел еще шагов десять и опять остановился.

"Keep her out of his hands we can," said the constable thoughtfully, "if only she'd tell us where to take her, but as it is. . . . Missy, hey, missy!" he bent over her once more.— Не дать-то им это можно-с, — отвечал унтер-офицер в раздумье. — Вот кабы они сказали, куда их предоставить, а то... Барышня, а барышня! — нагнулся он снова.

She opened her eyes fully all of a sudden, looked at him intently, as though realising something, got up from the seat and walked away in the direction from which she had come. "Oh shameful wretches, they won't let me alone!" she said, waving her hand again. She walked quickly, though staggering as before. The dandy followed her, but along another avenue, keeping his eye on her.Та вдруг совсем открыла глаза, посмотрела внимательно, как будто поняла что-то такое, встала со скамейки и пошла обратно в ту сторону, откуда пришла.
— Фу, бесстыдники, пристают! — проговорила она, еще раз отмахнувшись. Пошла она скоро, но по-прежнему сильно шатаясь. Франт пошел за нею, но по другой аллее, не спуская с нее глаз.

"Don't be anxious, I won't let him have her," the policeman said resolutely, and he set off after them.— Не беспокойтесь, не дам-с, — решительно сказал усач и отправился вслед за ними.

"Ah, the vice one sees nowadays!" he repeated aloud, sighing.— Эх, разврат-то как ноне пошел! — повторил он вслух, вздыхая.

At that moment something seemed to sting Raskolnikov; in an instant a complete revulsion of feeling came over him.В эту минуту как будто что-то ужалило Раскольникова; в один миг его как будто перевернуло.

"Hey, here!" he shouted after the policeman.— Послушайте, эй! — закричал он вслед усачу.

The latter turned round.Тот оборотился.

"Let them be! What is it to do with you? Let her go! Let him amuse himself." He pointed at the dandy, "What is it to do with you?"— Оставьте! Чего вам? Бросьте! Пусть его позабавится (он указал на франта). Вам-то чего?

The policeman was bewildered, and stared at him open-eyed. Raskolnikov laughed.Городовой не понимал и смотрел во все глаза. Раскольников засмеялся.

"Well!" ejaculated the policeman, with a gesture of contempt, and he walked after the dandy and the girl, probably taking Raskolnikov for a madman or something even worse.— Э-эх! — проговорил служивый, махнув рукой, и пошел вслед за франтом и за девочкой, вероятно приняв Раскольникова иль за помешанного, или за что-нибудь еще хуже.

"He has carried off my twenty copecks," Raskolnikov murmured angrily when he was left alone. "Well, let him take as much from the other fellow to allow him to have the girl and so let it end. And why did I want to interfere? Is it for me to help? Have I any right to help? Let them devour each other alive--what is to me? How did I dare to give him twenty copecks? Were they mine?"«Двадцать копеек мои унес, — злобно проговорил Раскольников, оставшись один. — Ну пусть и с того тоже возьмет да и отпустит с ним девочку, тем и кончится... И чего я ввязался тут помогать! Ну мне ль помогать? Имею ль я право помогать? Да пусть их переглотают друг друга живьем — мне-то чего? И как я смел отдать эти двадцать копеек. Разве они мои?»

In spite of those strange words he felt very wretched. He sat down on the deserted seat. His thoughts strayed aimlessly. . . . He found it hard to fix his mind on anything at that moment. He longed to forget himself altogether, to forget everything, and then to wake up and begin life anew. . . .Несмотря на эти странные слова, ему стало очень тяжело. Он присел на оставленную скамью. Мысли его были рассеянны... Да и вообще тяжело ему было думать в эту минуту о чем бы то ни было. Он бы хотел совсем забыться, всё забыть, потом проснуться и начать совсем сызнова...

"Poor girl!" he said, looking at the empty corner where she had sat-- "She will come to herself and weep, and then her mother will find out. . . . She will give her a beating, a horrible, shameful beating and then maybe, turn her out of doors. . . . And even if she does not, the Darya Frantsovnas will get wind of it, and the girl will soon be slipping out on the sly here and there. Then there will be the hospital directly (that's always the luck of those girls with respectable mothers, who go wrong on the sly) and then . . . again the hospital . . . drink . . . the taverns . . . and more hospital, in two or three years--a wreck, and her life over at eighteen or nineteen. . . . Have not I seen cases like that? And how have they been brought to it? Why, they've all come to it like that. Ugh! But what does it matter? That's as it should be, they tell us. A certain percentage, they tell us, must every year go . . . that way . . . to the devil, I suppose, so that the rest may remain chaste, and not be interfered with. A percentage! What splendid words they have; they are so scientific, so consolatory. . . . Once you've said 'percentage' there's nothing more to worry about. If we had any other word . . . maybe we might feel more uneasy. . . . But what if Dounia were one of the percentage! Of another one if not that one?ачет, потом мать узнает... Сначала прибьет, а потом высечет, больно и с позором, пожалуй, и сгонит... А не сгонит, так все-таки пронюхают Дарьи Францевны, и начнет шмыгать моя девочка, туда да сюда... Потом тотчас больница (и это всегда у тех, которые у матерей живут очень честных и тихонько от них пошаливают), ну а там... а там опять больница... вино... кабаки... и еще больница... года через два-три — калека, итого житья ее девятнадцать аль восемнадцать лет от роду всего-с... Разве я таких не видал? А как они делались? Да вот всё так и делались... Тьфу! А пусть! Это, говорят, так и следует. Такой процент, говорят, должен уходить каждый год... куда-то... к черту, должно быть, чтоб остальных освежать и им не мешать. Процент! Славные, право, у них эти словечки: они такие успокоительные, научные. Сказано: процент, стало быть, и тревожиться нечего. Вот если бы другое слово, ну тогда... было бы, может быть, беспокойнее... А что, коль и Дунечка как-нибудь в процент попадет!.. Не в тот, так в другой?..

"But where am I going?" he thought suddenly. "Strange, I came out for something. As soon as I had read the letter I came out. . . . I was going to Vassilyevsky Ostrov, to Razumihin. That's what it was . . . now I remember. What for, though? And what put the idea of going to Razumihin into my head just now? That's curious."А куда ж я иду? — подумал он вдруг. — Странно. Ведь я зачем-то пошел. Как письмо прочел, так и пошел... На Васильевский остров, к Разумихину я пошел, вот куда, теперь... помню. Да зачем, однако же? И каким образом мысль идти к Разумихину залетела мне именно теперь в голову? Это замечательно».

He wondered at himself. Razumihin was one of his old comrades at the university. It was remarkable that Raskolnikov had hardly any friends at the university; he kept aloof from everyone, went to see no one, and did not welcome anyone who came to see him, and indeed everyone soon gave him up. He took no part in the students' gatherings, amusements or conversations. He worked with great intensity without sparing himself, and he was respected for this, but no one liked him. He was very poor, and there was a sort of haughty pride and reserve about him, as though he were keeping something to himself. He seemed to some of his comrades to look down upon them all as children, as though he were superior in development, knowledge and convictions, as though their beliefs and interests were beneath him.Он дивился себе. Разумихин был одним из его прежних товарищей по университету. Замечательно, что Раскольников, быв в университете, почти не имел товарищей, всех чуждался, ни к кому не ходил и у себя принимал тяжело. Впрочем, и от него скоро все отвернулись. Ни в общих сходках, ни в разговорах, ни в забавах, ни в чем он как-то не принимал участия. Занимался он усиленно, не жалея себя, и за это его уважали, но никто не любил. Был он очень беден и как-то надменно горд и несообщителен; как будто что-то таил про себя. Иным товарищам его казалось, что он смотрит на них на всех, как на детей, свысока, как будто он всех их опередил и развитием, и знанием, и убеждениями, и что на их убеждения и интересы он смотрит как на что-то низшее.

With Razumihin he had got on, or, at least, he was more unreserved and communicative with him. Indeed it was impossible to be on any other terms with Razumihin. He was an exceptionally good-humoured and candid youth, good-natured to the point of simplicity, though both depth and dignity lay concealed under that simplicity. The better of his comrades understood this, and all were fond of him. He was extremely intelligent, though he was certainly rather a simpleton at times. He was of striking appearance--tall, thin, blackhaired and always badly shaved. He was sometimes uproarious and was reputed to be of great physical strength. One night, when out in a festive company, he had with one blow laid a gigantic policeman on his back. There was no limit to his drinking powers, but he could abstain from drink altogether; he sometimes went too far in his pranks; but he could do without pranks altogether. Another thing striking about Razumihin, no failure distressed him, and it seemed as though no unfavourable circumstances could crush him. He could lodge anywhere, and bear the extremes of cold and hunger. He was very poor, and kept himself entirely on what he could earn by work of one sort or another. He knew of no end of resources by which to earn money. He spent one whole winter without lighting his stove, and used to declare that he liked it better, because one slept more soundly in the cold. For the present he, too, had been obliged to give up the university, but it was only for a time, and he was working with all his might to save enough to return to his studies again. Raskolnikov had not been to see him for the last four months, and Razumihin did not even know his address. About two months before, they had met in the street, but Raskolnikov had turned away and even crossed to the other side that he might not be observed. And though Razumihin noticed him, he passed him by, as he did not want to annoy him.С Разумихиным же он почему-то сошелся, то есть не то что сошелся, а был с ним сообщительнее, откровеннее. Впрочем, с Разумихиным невозможно было и быть в других отношениях. Это был необыкновенно веселый и сообщительный парень, добрый до простоты. Впрочем, под этою простотой таились и глубина, и достоинство. Лучшие из его товарищей понимали это, все любили его. Был он очень неглуп, хотя и действительно иногда простоват. Наружность его была выразительная — высокий, худой, всегда худо выбритый, черноволосый. Иногда он буянил и слыл за силача. Однажды ночью, в компании, он одним ударом ссадил одного блюстителя вершков двенадцати росту. Пить он мог до бесконечности, но мог и совсем не пить; иногда проказил даже непозволительно, но мог и совсем не проказить. Разумихин был еще тем замечателен, что никакие неудачи его никогда не смущали и никакие дурные обстоятельства, казалось, не могли придавить его. Он мог квартировать хоть на крыше, терпеть адский голод и необыкновенный холод. Был он очень беден и решительно сам, один, содержал себя, добывая кой-какими работами деньги. Он знал бездну источников, где мог почерпнуть, разумеется заработком. Однажды он целую зиму совсем не топил своей комнаты и утверждал, что это даже приятнее, потому что в холоде лучше спится. В настоящее время он тоже принужден был выйти из университета, но ненадолго, и из всех сил спешил поправить обстоятельства, чтобы можно было продолжать. Раскольников не был у него уже месяца четыре, а Разумихин и не знал даже его квартиры. Раз как-то, месяца два тому назад, они было встретились на улице, но Раскольников отвернулся и даже перешел на другую сторону, чтобы тот его не заметил. А Разумихин хоть и заметил, но прошел мимо, не желая тревожить приятеля.

Next Chapter - Chapter 5

Table of Contents
Show in Russian and English
Show in English Only
Show in Russian Only

Recommended Books For Learning Russian

The New Penguin Russian Course: A Complete Course for Beginners - Probably the best course in a book.

Russian-English Bilingual Visual Dictionary - A visual dictionary with lots of illustrated examples.

A Comprehensive Russian Grammar - A great reference on Russian grammar.

The Big Silver Book of Russian Verbs - A great reference book of conjugated Russian verbs.

Russian Learners' Dictionary: 10,000 Russian Words in Frequency Order - A simple but powerful concept. Expand your vocabulary by learning the most used words first.