Crime and Punishment
Fyodor Dostoevsky
Dual Language E-Book (Russian and English)


Russian E-Books. Books in Russian, English or Both side-by-side.

Table of Contents
Show in Russian and English
Show in English Only
Show in Russian Only

Crime and Punishment

Crime and Punishment
Fyodor Dostoevsky
Part 1
Chapter 7
Преступление и наказание
Федор Достоевский
Часть первая
7

Fearing the old woman would be frightened by their being alone, and not hoping that the sight of him would disarm her suspicions, he took hold of the door and drew it towards him to prevent the old woman from attempting to shut it again. Seeing this she did not pull the door back, but she did not let go the handle so that he almost dragged her out with it on to the stairs. Seeing that she was standing in the doorway not allowing him to pass, he advanced straight upon her. She stepped back in alarm, tried to say something, but seemed unable to speak and stared with open eyes at him.Опасаясь, что старуха испугается того, что они одни, и не надеясь, что вид его ее разуверит, он взялся за дверь и потянул ее к себе, чтобы старуха как-нибудь не вздумала опять запереться. Увидя это, она не рванула дверь к себе обратно, но не выпустила и ручку замка, так что он чуть не вытащил ее, вместе с дверью, на лестницу. Видя же, что она стоит в дверях поперек и не дает ему пройти, он пошел прямо на нее. Та отскочила в испуге, хотела было что-то сказать, но как будто не смогла и смотрела на него во все глаза.

"Good evening, Alyona Ivanovna," he began, trying to speak easily, but his voice would not obey him, it broke and shook. "I have come . . . I have brought something . . . but we'd better come in . . . to the light. . . ."— Здравствуйте, Алена Ивановна, — начал он как можно развязнее, но голос не послушался его, прервался и задрожал, — я вам... вещь принес... да вот лучше пойдемте сюда... к свету...

And leaving her, he passed straight into the room uninvited. The old woman ran after him; her tongue was unloosed.— И, бросив ее, он прямо, без приглашения, прошел в комнату. Старуха побежала за ним; язык ее развязался.

"Good heavens! What it is? Who is it? What do you want?"— Господи! Да чего вам?.. Кто такой? Что вам угодно?

"Why, Alyona Ivanovna, you know me . . . Raskolnikov . . . here, I brought you the pledge I promised the other day . . ." And he held out the pledge.— Помилуйте, Алена Ивановна... знакомый ваш... Раскольников... вот, заклад принес, что обещался намедни... — И он протягивал ей заклад.

The old woman glanced for a moment at the pledge, but at once stared in the eyes of her uninvited visitor. She looked intently, maliciously and mistrustfully. A minute passed; he even fancied something like a sneer in her eyes, as though she had already guessed everything. He felt that he was losing his head, that he was almost frightened, so frightened that if she were to look like that and not say a word for another half minute, he thought he would have run away from her.Старуха взглянула было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как будто она уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, до того страшно, что кажется, смотри она так, не говори ни слова еще с полминуты, то он бы убежал от нее.

"Why do you look at me as though you did not know me?" he said suddenly, also with malice. "Take it if you like, if not I'll go elsewhere, I am in a hurry."— Да что вы так смотрите, точно не узнали? — проговорил он вдруг тоже со злобой. — Хотите берите, а нет — я к другим пойду, мне некогда.

He had not even thought of saying this, but it was suddenly said of itself. The old woman recovered herself, and her visitor's resolute tone evidently restored her confidence.Он и не думал это сказать, а так, само вдруг выговорилось. Старуха опомнилась, и решительный тон гостя ее, видимо, ободрил.

"But why, my good sir, all of a minute. . . . What is it?" she asked, looking at the pledge.— Да чего же ты, батюшка, так вдруг... что такое? — спросила она, смотря на заклад.

"The silver cigarette case; I spoke of it last time, you know."— Серебряная папиросочница: ведь я говорил прошлый раз.

She held out her hand.Она протянула руку.

— Да чтой-то вы какой бледный? Вот и руки дрожат! Искупался, что ль, батюшка?"But how pale you are, to be sure . . . and your hands are trembling too? Have you been bathing, or what?"

"Fever," he answered abruptly. "You can't help getting pale . . . if you've nothing to eat," he added, with difficulty articulating the words.— Лихорадка, — отвечал он отрывисто. — Поневоле станешь бледный... коли есть нечего, — прибавил он, едва выговаривая слова.

His strength was failing him again. But his answer sounded like the truth; the old woman took the pledge.Силы опять покидали его. Но ответ показался правдоподобным; старуха взяла заклад.

"What is it?" she asked once more, scanning Raskolnikov intently, and weighing the pledge in her hand.— Что такое? — спросила она, еще раз пристально оглядев Раскольникова и взвешивая заклад на руке.

"A thing . . . cigarette case. . . . Silver. . . . Look at it."— Вещь... папиросочница... серебряная... посмотрите.

"It does not seem somehow like silver. . . . How he has wrapped it up!"— Да чтой-то, как будто и не серебряная... Ишь навертел.

Trying to untie the string and turning to the window, to the light (all her windows were shut, in spite of the stifling heat), she left him altogether for some seconds and stood with her back to him. He unbuttoned his coat and freed the axe from the noose, but did not yet take it out altogether, simply holding it in his right hand under the coat. His hands were fearfully weak, he felt them every moment growing more numb and more wooden. He was afraid he would let the axe slip and fall. . . . A sudden giddiness came over him.Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету (все окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем его оставила и стала к нему задом. Он расстегнул пальто и высвободил топор из петли, но еще не вынул совсем, а только придерживал правою рукой под одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением, всё более немели и деревенели. Он боялся, что выпустит и уронит топор... вдруг голова его как бы закружилась.

"But what has he tied it up like this for?" the old woman cried with vexation and moved towards him.— Да что он тут навертел! — с досадой вскричала старуха и пошевелилась в его сторону.

He had not a minute more to lose. He pulled the axe quite out, swung it with both arms, scarcely conscious of himself, and almost without effort, almost mechanically, brought the blunt side down on her head. He seemed not to use his own strength in this. But as soon as he had once brought the axe down, his strength returned to him.Ни одного мига нельзя было терять более. Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.

The old woman was as always bareheaded. Her thin, light hair, streaked with grey, thickly smeared with grease, was plaited in a rat's tail and fastened by a broken horn comb which stood out on the nape of her neck. As she was so short, the blow fell on the very top of her skull. She cried out, but very faintly, and suddenly sank all of a heap on the floor, raising her hands to her head. In one hand she still held "the pledge." Then he dealt her another and another blow with the blunt side and on the same spot. The blood gushed as from an overturned glass, the body fell back. He stepped back, let it fall, and at once bent over her face; she was dead. Her eyes seemed to be starting out of their sockets, the brow and the whole face were drawn and contorted convulsively.Старуха, как и всегда, была простоволосая. Светлые с проседью, жиденькие волосы ее, по обыкновению жирно смазанные маслом, были заплетены в крысиную косичку и подобраны под осколок роговой гребенки, торчавшей на ее затылке. Удар пришелся в самое темя, чему способствовал ее малый рост. Она вскрикнула, но очень слабо, и вдруг вся осела к полу, хотя и успела еще поднять обе руки к голове. В одной руке еще продолжала держать «заклад». Тут он изо всей силы ударил раз и другой, всё обухом и всё по темени. Кровь хлынула, как из опрокинутого стакана, и тело повалилось навзничь. Он отступил, дал упасть и тотчас же нагнулся к ее лицу; она была уже мертвая. Глаза были вытаращены, как будто хотели выпрыгнуть, а лоб и всё лицо были сморщены и искажены судорогой.

He laid the axe on the ground near the dead body and felt at once in her pocket (trying to avoid the streaming body)--the same right-hand pocket from which she had taken the key on his last visit. He was in full possession of his faculties, free from confusion or giddiness, but his hands were still trembling. He remembered afterwards that he had been particularly collected and careful, trying all the time not to get smeared with blood. . . . He pulled out the keys at once, they were all, as before, in one bunch on a steel ring. He ran at once into the bedroom with them. It was a very small room with a whole shrine of holy images. Against the other wall stood a big bed, very clean and covered with a silk patchwork wadded quilt. Against a third wall was a chest of drawers. Strange to say, so soon as he began to fit the keys into the chest, so soon as he heard their jingling, a convulsive shudder passed over him. He suddenly felt tempted again to give it all up and go away. But that was only for an instant; it was too late to go back. He positively smiled at himself, when suddenly another terrifying idea occurred to his mind. He suddenly fancied that the old woman might be still alive and might recover her senses. Leaving the keys in the chest, he ran back to the body, snatched up the axe and lifted it once more over the old woman, but did not bring it down. There was no doubt that she was dead. Bending down and examining her again more closely, he saw clearly that the skull was broken and even battered in on one side. He was about to feel it with his finger, but drew back his hand and indeed it was evident without that. Meanwhile there was a perfect pool of blood. All at once he noticed a string on her neck; he tugged at it, but the string was strong and did not snap and besides, it was soaked with blood. He tried to pull it out from the front of the dress, but something held it and prevented its coming. In his impatience he raised the axe again to cut the string from above on the body, but did not dare, and with difficulty, smearing his hand and the axe in the blood, after two minutes' hurried effort, he cut the string and took it off without touching the body with the axe; he was not mistaken--it was a purse. On the string were two crosses, one of Cyprus wood and one of copper, and an image in silver filigree, and with them a small greasy chamois leather purse with a steel rim and ring. The purse was stuffed very full; Raskolnikov thrust it in his pocket without looking at it, flung the crosses on the old woman's body and rushed back into the bedroom, this time taking the axe with him.Он положил топор на пол, подле мертвой, и тотчас же полез ей в карман, стараясь не замараться текущею кровию, — в тот самый правый карман, из которого она в прошлый раз вынимала ключи. Он был в полном уме, затмений и головокружений уже не было, но руки всё еще дрожали. Он вспомнил потом, что был даже очень внимателен, осторожен, старался всё не запачкаться... Ключи он тотчас же вынул; все, как и тогда, были в одной связке, на одном стальном обручке. Тотчас же он побежал с ними в спальню. Это была очень небольшая комната, с огромным киотом образов. У другой стены стояла большая постель, весьма чистая, с шелковым, наборным из лоскутков, ватным одеялом. У третьей стены был комод. Странное дело: только что он начал прилаживать ключи к комоду, только что услышал их звякание, как будто судорога прошла по нем. Ему вдруг опять захотелось бросить всё и уйти. Но это было только мгновение; уходить было поздно. Он даже усмехнулся на себя, как вдруг другая тревожная мысль ударила ему в голову. Ему вдруг почудилось, что старуха, пожалуй, еще жива и еще может очнуться. Бросив ключи, и комод, он побежал назад, к телу, схватил топор и намахнулся еще раз над старухой, но не опустил. Сомнения не было, что она мертвая. Нагнувшись и рассматривая ее опять ближе, он увидел ясно, что череп был раздроблен и даже сворочен чуть-чуть на сторону. Он было хотел пощупать пальцем, но отдернул руку; да и без того было видно. Крови между тем натекла уже целая лужа. Вдруг он заметил на ее шее снурок, дернул его, но снурок был крепок и не срывался; к тому же намок в крови. Он попробовал было вытащить так, из-за пазухи, но что-то мешало, застряло. В нетерпении он взмахнул было опять топором, чтобы рубнуть по снурку тут же, по телу, сверху, но не посмел, и с трудом, испачкав руки и топор, после двухминутной возни, разрезал снурок, не касаясь топором тела, и снял; он не ошибся — кошелек. На снурке были два креста, кипарисный и медный, и, кроме того, финифтяный образок; и тут же вместе с ними висел небольшой, замшевый, засаленный кошелек, с стальным ободком и колечком. Кошелек был очень туго набит; Раскольников сунул его в карман, не осматривая, кресты сбросил старухе на грудь и, захватив на этот раз и топор, бросился обратно в спальню.

He was in terrible haste, he snatched the keys, and began trying them again. But he was unsuccessful. They would not fit in the locks. It was not so much that his hands were shaking, but that he kept making mistakes; though he saw for instance that a key was not the right one and would not fit, still he tried to put it in. Suddenly he remembered and realised that the big key with the deep notches, which was hanging there with the small keys could not possibly belong to the chest of drawers (on his last visit this had struck him), but to some strong box, and that everything perhaps was hidden in that box. He left the chest of drawers, and at once felt under the bedstead, knowing that old women usually keep boxes under their beds. And so it was; there was a good-sized box under the bed, at least a yard in length, with an arched lid covered with red leather and studded with steel nails. The notched key fitted at once and unlocked it. At the top, under a white sheet, was a coat of red brocade lined with hareskin; under it was a silk dress, then a shawl and it seemed as though there was nothing below but clothes. The first thing he did was to wipe his blood- stained hands on the red brocade. "It's red, and on red blood will be less noticeable," the thought passed through his mind; then he suddenly came to himself. "Good God, am I going out of my senses?" he thought with terror.Он спешил ужасно, схватился за ключи и опять начал возиться с ними. Но как-то всё неудачно: не вкладывались они в замки. Не то чтобы руки его так дрожали, но он всё ошибался: и видит, например, что ключ не тот, не подходит, а всё сует. Вдруг он припомнил и сообразил, что этот большой ключ, с зубчатою бородкой, который тут же болтается с другими маленькими, непременно должен быть вовсе не от комода (как и в прошлый раз ему на ум пришло), а от какой-нибудь укладки, и что в этой-то укладке, может быть, всё и припрятано. Он бросил комод и тотчас же полез под кровать, зная, что укладки обыкновенно ставятся у старух под кроватями. Так и есть: стояла значительная укладка, побольше аршина в длину, с выпуклою крышей, обитая красным сафьяном, с утыканными по нем стальными гвоздиками. Зубчатый ключ как раз пришелся и отпер. Сверху, под белою простыней, лежала заячья шубка, крытая красным гарнитуром; под нею было шелковое платье, затем шаль, и туда, вглубь, казалось всё лежало одно тряпье. Прежде всего он принялся было вытирать об красный гарнитур свои запачканные в крови руки. «Красное, ну а на красном кровь неприметнее», — рассудилось было ему, и вдруг он опомнился: «Господи! С ума, что ли, я схожу?» — подумал он в испуге.

But no sooner did he touch the clothes than a gold watch slipped from under the fur coat. He made haste to turn them all over. There turned out to be various articles made of gold among the clothes--probably all pledges, unredeemed or waiting to be redeemed--bracelets, chains, ear-rings, pins and such things. Some were in cases, others simply wrapped in newspaper, carefully and exactly folded, and tied round with tape. Without any delay, he began filling up the pockets of his trousers and overcoat without examining or undoing the parcels and cases; but he had not time to take many. . . .Но только что он пошевелил это тряпье, как вдруг, из-под шубки, выскользнули золотые часы. Он бросился всё перевертывать. Действительно, между тряпьем были перемешаны золотые вещи — вероятно, всё заклады, выкупленные и невыкупленные, — браслеты, цепочки, серьги, булавки и проч. Иные были в футлярах, другие просто обернуты в газетную бумагу, но аккуратно и бережно, в двойные листы, и кругом обвязаны тесемками. Нимало не медля, он стал набивать ими карманы панталон и пальто, не разбирая и не раскрывая свертков и футляров; но он не успел много набрать...

He suddenly heard steps in the room where the old woman lay. He stopped short and was still as death. But all was quiet, so it must have been his fancy. All at once he heard distinctly a faint cry, as though someone had uttered a low broken moan. Then again dead silence for a minute or two. He sat squatting on his heels by the box and waited holding his breath. Suddenly he jumped up, seized the axe and ran out of the bedroom.Вдруг послышалось, что в комнате, где была старуха, ходят. Он остановился и притих, как мертвый. Но всё было тихо, стало быть, померещилось. Вдруг явственно послышался легкий крик, или как будто кто-то тихо и отрывисто простонал и замолчал. Затем опять мертвая тишина, с минуту или с две. Он сидел на корточках у сундука и ждал едва переводя дух, но вдруг вскочил, схватил топор и выбежал из спальни.

In the middle of the room stood Lizaveta with a big bundle in her arms. She was gazing in stupefaction at her murdered sister, white as a sheet and seeming not to have the strength to cry out. Seeing him run out of the bedroom, she began faintly quivering all over, like a leaf, a shudder ran down her face; she lifted her hand, opened her mouth, but still did not scream. She began slowly backing away from him into the corner, staring intently, persistently at him, but still uttered no sound, as though she could not get breath to scream. He rushed at her with the axe; her mouth twitched piteously, as one sees babies' mouths, when they begin to be frightened, stare intently at what frightens them and are on the point of screaming. And this hapless Lizaveta was so simple and had been so thoroughly crushed and scared that she did not even raise a hand to guard her face, though that was the most necessary and natural action at the moment, for the axe was raised over her face. She only put up her empty left hand, but not to her face, slowly holding it out before her as though motioning him away. The axe fell with the sharp edge just on the skull and split at one blow all the top of the head. She fell heavily at once. Raskolnikov completely lost his head, snatching up her bundle, dropped it again and ran into the entry.Среди комнаты стояла Лизавета, с большим узлом в руках, и смотрела в оцепенении на убитую сестру, вся белая как полотно и как бы не в силах крикнуть. Увидав его выбежавшего, она задрожала как лист, мелкою дрожью, и по всему лицу ее побежали судороги; приподняла руку, раскрыла было рот, но все-таки не вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него в угол, пристально, в упор, смотря на него, но всё не крича, точно ей воздуху недоставало, чтобы крикнуть. Он бросился на нее с топором; губы ее перекосились так жалобно, как у очень маленьких детей, когда они начинают чего-нибудь пугаться, пристально смотрят на пугающий их предмет и собираются закричать. И до того эта несчастная Лизавета была проста, забита и напугана раз навсегда, что даже руки не подняла защитить себе лицо, хотя это был самый необходимо-естественный жест в эту минуту, потому что топор был прямо поднят над ее лицом. Она только чуть-чуть приподняла свою свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно протянула ее к нему вперед, как бы отстраняя его. Удар пришелся прямо по черепу, острием, и сразу прорубил всю верхнюю часть лба, почти до темени. Она так и рухнулась. Раскольников совсем было потерялся, схватил ее узел, бросил его опять и побежал в прихожую.

Fear gained more and more mastery over him, especially after this second, quite unexpected murder. He longed to run away from the place as fast as possible. And if at that moment he had been capable of seeing and reasoning more correctly, if he had been able to realise all the difficulties of his position, the hopelessness, the hideousness and the absurdity of it, if he could have understood how many obstacles and, perhaps, crimes he had still to overcome or to commit, to get out of that place and to make his way home, it is very possible that he would have flung up everything, and would have gone to give himself up, and not from fear, but from simple horror and loathing of what he had done. The feeling of loathing especially surged up within him and grew stronger every minute. He would not now have gone to the box or even into the room for anything in the world.Страх охватывал его всё больше и больше, особенно после этого второго, совсем неожиданного убийства. Ему хотелось поскорее убежать отсюда. И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, всё отчаяние, всё безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы всё и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал. Отвращение особенно поднималось и росло в нем с каждою минутою. Ни за что на свете не пошел бы он теперь к сундуку и даже в комнаты.

But a sort of blankness, even dreaminess, had begun by degrees to take possession of him; at moments he forgot himself, or rather, forgot what was of importance, and caught at trifles. Glancing, however, into the kitchen and seeing a bucket half full of water on a bench, he bethought him of washing his hands and the axe. His hands were sticky with blood. He dropped the axe with the blade in the water, snatched a piece of soap that lay in a broken saucer on the window, and began washing his hands in the bucket. When they were clean, he took out the axe, washed the blade and spent a long time, about three minutes, washing the wood where there were spots of blood rubbing them with soap. Then he wiped it all with some linen that was hanging to dry on a line in the kitchen and then he was a long while attentively examining the axe at the window. There was no trace left on it, only the wood was still damp. He carefully hung the axe in the noose under his coat. Then as far as was possible, in the dim light in the kitchen, he looked over his overcoat, his trousers and his boots. At the first glance there seemed to be nothing but stains on the boots. He wetted the rag and rubbed the boots. But he knew he was not looking thoroughly, that there might be something quite noticeable that he was overlooking. He stood in the middle of the room, lost in thought. Dark agonising ideas rose in his mind--the idea that he was mad and that at that moment he was incapable of reasoning, of protecting himself, that he ought perhaps to be doing something utterly different from what he was now doing. "Good God!" he muttered "I must fly, fly," and he rushed into the entry. But here a shock of terror awaited him such as he had never known before.Но какая-то рассеянность, как будто даже задумчивость, стала понемногу овладевать им: минутами он как будто забывался или, лучше сказать, забывал о главном и прилеплялся к мелочам. Впрочем, заглянув на кухню и увидав на лавке ведро, наполовину полное воды, он догадался вымыть себе руки и топор. Руки его были в крови и липли. Топор он опустил лезвием прямо в воду, схватил лежавший на окошке, на расколотом блюдечке, кусочек мыла и стал, прямо в ведре, отмывать себе руки. Отмыв их, он вытащил и топор, вымыл железо, и долго, минуты с три, отмывал дерево, где закровянилось, пробуя кровь даже мылом. Затем всё оттер бельем, которое тут же сушилось на веревке, протянутой через кухню, и потом долго, со вниманием, осматривал топор у окна. Следов не осталось, только древко еще было сырое. Тщательно вложил он топор в петлю, под пальто. Затем, сколько позволял свет в тусклой кухне, осмотрел пальто, панталоны, сапоги. Снаружи, с первого взгляда, как будто ничего не было; только на сапогах были пятна. Он помочил тряпку и оттер сапоги. Он знал, впрочем, что нехорошо разглядывает, что, может быть, есть что-нибудь в глаза бросающееся, чего он не замечает. В раздумье стал он среди комнаты. Мучительная, темная мысль поднималась в нем, — мысль, что он сумасшествует и что в эту минуту не в силах ни рассудить, ни себя защитить, что вовсе, может быть, не то надо делать, что он теперь делает... «Боже мой! Надо бежать, бежать!» — пробормотал он и бросился в переднюю. Но здесь ожидал его такой ужас, какого, конечно, он еще ни разу не испытывал.

He stood and gazed and could not believe his eyes: the door, the outer door from the stairs, at which he had not long before waited and rung, was standing unfastened and at least six inches open. No lock, no bolt, all the time, all that time! The old woman had not shut it after him perhaps as a precaution. But, good God! Why, he had seen Lizaveta afterwards! And how could he, how could he have failed to reflect that she must have come in somehow! She could not have come through the wall!Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь, из прихожей на лестницу, та самая, в которую он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора, всё время, во всё это время! Старуха не заперла за ним, может быть, из осторожности. Но боже! Ведь видел же он потом Лизавету! И как мог, как мог он не догадаться, что ведь вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же.

He dashed to the door and fastened the latch.Он кинулся к дверям и наложил запор.

"But no, the wrong thing again! I must get away, get away. . . ."«Но нет, опять не то! Надо идти, идти...»

He unfastened the latch, opened the door and began listening on the staircase.Он снял запор, отворил дверь и стал слушать на лестницу.

He listened a long time. Somewhere far away, it might be in the gateway, two voices were loudly and shrilly shouting, quarrelling and scolding. "What are they about?" He waited patiently. At last all was still, as though suddenly cut off; they had separated. He was meaning to go out, but suddenly, on the floor below, a door was noisily opened and someone began going downstairs humming a tune. "How is it they all make such a noise?" flashed through his mind. Once more he closed the door and waited. At last all was still, not a soul stirring. He was just taking a step towards the stairs when he heard fresh footsteps.Долго он выслушивал. Где-то далеко, внизу, вероятно под воротами, громко и визгливо кричали чьи-то два голоса, спорили и бранились. «Что они?..» Он ждал терпеливо. Наконец разом всё утихло, как отрезало; разошлись. Он уже хотел выйти, но вдруг этажом ниже с шумом растворилась дверь на лестницу, и кто-то стал сходить вниз, напевая какой-то мотив. «Как это они так все шумят!» — мелькнуло в его голове. Он опять притворил за собою дверь и переждал. Наконец всё умолкло, ни души. Он уже ступил было шаг на лестницу, как вдруг опять послышались чьи-то новые шаги.

The steps sounded very far off, at the very bottom of the stairs, but he remembered quite clearly and distinctly that from the first sound he began for some reason to suspect that this was someone coming there, to the fourth floor, to the old woman. Why? Were the sounds somehow peculiar, significant? The steps were heavy, even and unhurried. Now he had passed the first floor, now he was mounting higher, it was growing more and more distinct! He could hear his heavy breathing. And now the third storey had been reached. Coming here! And it seemed to him all at once that he was turned to stone, that it was like a dream in which one is being pursued, nearly caught and will be killed, and is rooted to the spot and cannot even move one's arms.Эти шаги послышались очень далеко, еще в самом начале лестницы, но он очень хорошо и отчетливо помнил, что с первого же звука, тогда же стал подозревать почему-то, что это непременно сюда, в четвертый этаж, к старухе. Почему? Звуки, что ли, были такие особенные, знаменательные? Шаги были тяжелые, ровные, неспешные. Вот уж он прошел первый этаж, вот поднялся еще; всё слышней и слышней! Послышалась тяжелая одышка входившего. Вот уж и третий начался... Сюда! И вдруг показалось ему, что он точно окостенел, что это точно во сне, когда снится, что догоняют, близко, убить хотят, а сам точно прирос к месту и руками пошевелить нельзя.

At last when the unknown was mounting to the fourth floor, he suddenly started, and succeeded in slipping neatly and quickly back into the flat and closing the door behind him. Then he took the hook and softly, noiselessly, fixed it in the catch. Instinct helped him. When he had done this, he crouched holding his breath, by the door. The unknown visitor was by now also at the door. They were now standing opposite one another, as he had just before been standing with the old woman, when the door divided them and he was listening.И наконец, когда уже гость стал подниматься в четвертый этаж, тут только он весь вдруг встрепенулся и успел-таки быстро и ловко проскользнуть назад из сеней в квартиру и притворить за собой дверь. Затем схватил запор и тихо, неслышно, насадил его на петлю. Инстинкт помогал. Кончив всё, он притаился не дыша, прямо сейчас у двери. Незваный гость был уже тоже у дверей. Они стояли теперь друг против друга, как давеча он со старухой, когда дверь разделяла их, а он прислушивался.

The visitor panted several times. "He must be a big, fat man," thought Raskolnikov, squeezing the axe in his hand. It seemed like a dream indeed. The visitor took hold of the bell and rang it loudly.Гость несколько раз тяжело отдыхнулся. «Толстый и большой, должно быть», — подумал Раскольников, сжимая топор в руке. В самом деле, точно всё это снилось. Гость схватился за колокольчик и крепко позвонил.

As soon as the tin bell tinkled, Raskolnikov seemed to be aware of something moving in the room. For some seconds he listened quite seriously. The unknown rang again, waited and suddenly tugged violently and impatiently at the handle of the door. Raskolnikov gazed in horror at the hook shaking in its fastening, and in blank terror expected every minute that the fastening would be pulled out. It certainly did seem possible, so violently was he shaking it. He was tempted to hold the fastening, but /he/ might be aware of it. A giddiness came over him again. "I shall fall down!" flashed through his mind, but the unknown began to speak and he recovered himself at once.Как только звякнул жестяной звук колокольчика, ему вдруг как будто почудилось, что в комнате пошевелились. Несколько секунд он даже серьезно прислушивался. Незнакомец звякнул еще раз, еще подождал и вдруг, в нетерпении, изо всей силы стал дергать ручку у дверей. В ужасе смотрел Раскольников на прыгавший в петле крюк запора и с тупым страхом ждал, что вот-вот и запор сейчас выскочит. Действительно, это казалось возможным: так сильно дергали. Он было вздумал придержать запор рукой, но тот мог догадаться. Голова его как будто опять начинала кружиться. «Вот упаду!» — промелькнуло в нем, но незнакомец заговорил, и он тотчас же опомнился.

"What's up? Are they asleep or murdered? D-damn them!" he bawled in a thick voice, "Hey, Alyona Ivanovna, old witch! Lizaveta Ivanovna, hey, my beauty! open the door! Oh, damn them! Are they asleep or what?"— Да что они там, дрыхнут или передушил их кто? Тррреклятые! — заревел он как из бочки. — Эй, Алена Ивановна, старая ведьма! Лизавета Ивановна, красота неописанная! Отворяйте! У, треклятые, спят они, что ли?

And again, enraged, he tugged with all his might a dozen times at the bell. He must certainly be a man of authority and an intimate acquaintance.И снова, остервенясь, он раз десять сразу, из всей мочи, дернул в колокольчик. Уж, конечно, это был человек властный и короткий в доме.

At this moment light hurried steps were heard not far off, on the stairs. Someone else was approaching. Raskolnikov had not heard them at first.В самую эту минуту вдруг мелкие, поспешные шаги послышались недалеко на лестнице. Подходил еще кто-то. Раскольников и не расслышал сначала.

"You don't say there's no one at home," the new-comer cried in a cheerful, ringing voice, addressing the first visitor, who still went on pulling the bell. "Good evening, Koch."— Неужели нет никого? — звонко и весело закричал подошедший, прямо обращаясь к первому посетителю, всё еще продолжавшему дергать звонок. — Здравствуйте, Кох!

"From his voice he must be quite young," thought Raskolnikov.«Судя по голосу, должно быть, очень молодой», — подумал вдруг Раскольников.

"Who the devil can tell? I've almost broken the lock," answered Koch. "But how do you come to know me?— Да черт их знает, замок чуть не разломал, — отвечал Кох. — А вы как меня изволите знать?

"Why! The day before yesterday I beat you three times running at billiards at Gambrinus'."— Ну вот! А третьего-то дня, в «Гамбринусе», три партии сряду взял у вас на биллиарде!

"Oh!"— А-а-а...

"So they are not at home? That's queer. It's awfully stupid though. Where could the old woman have gone? I've come on business."— Так нет их-то? Странно. Глупо, впрочем, ужасно. Куда бы старухе уйти? У меня дело.

"Yes; and I have business with her, too."— Да и у меня, батюшка, дело!

"Well, what can we do? Go back, I suppose, Aie--aie! And I was hoping to get some money!" cried the young man.— Ну, что же делать? Значит, назад. Э-эх! А я было думал денег достать! — вскричал молодой человек.

"We must give it up, of course, but what did she fix this time for? The old witch fixed the time for me to come herself. It's out of my way. And where the devil she can have got to, I can't make out. She sits here from year's end to year's end, the old hag; her legs are bad and yet here all of a sudden she is out for a walk!"— Конечно, назад, да зачем назначать? Сама мне, ведьма, час назначила. Мне ведь крюк. Да и куда к черту ей шляться, не понимаю? Круглый год сидит ведьма, киснет, ноги болят, а тут вдруг и на гулянье!

"Hadn't we better ask the porter?"— У дворника не спросить ли?

"What?"— Чего?

"Where she's gone and when she'll be back."— Куда ушла и когда придет?

"Hm. . . . Damn it all! . . . We might ask. . . . But you know she never does go anywhere."— Гм... черт... спросить... Да ведь она ж никуда не ходит...

And he once more tugged at the door-handle.— и он еще раз дернул за ручку замка.

"Damn it all. There's nothing to be done, we must go!"— Черт, нечего делать, идти!

"Stay!" cried the young man suddenly. "Do you see how the door shakes if you pull it?"— Стойте! — закричал вдруг молодой человек, — смотрите: видите, как дверь отстает, если дергать?

"Well?"— Ну?

"That shows it's not locked, but fastened with the hook! Do you hear how the hook clanks?"— Значит, она не на замке, а на запоре, на крючке то есть! Слышите, как запор брякает?

"Well?"— Ну?

"Why, don't you see? That proves that one of them is at home. If they were all out, they would have locked the door from the outside with the key and not with the hook from inside. There, do you hear how the hook is clanking? To fasten the hook on the inside they must be at home, don't you see. So there they are sitting inside and don't open the door!"— Да как же вы не понимаете? Значит, кто-нибудь из них дома. Если бы все ушли, так снаружи бы ключом заперли, а не на запор изнутри. А тут, — слышите, как запор брякает? А чтобы затвориться на запор изнутри, надо быть дома, понимаете? Стало быть, дома сидят, да не отпирают!

"Well! And so they must be!" cried Koch, astonished. "What are they about in there?" And he began furiously shaking the door.— Ба! Да и в самом деле! — закричал удивившийся Кох. — Так что ж они там! — И он неистово начал дергать дверь.

"Stay!" cried the young man again. "Don't pull at it! There must be something wrong. . . . Here, you've been ringing and pulling at the door and still they don't open! So either they've both fainted or . . ."— Стойте! — закричал опять молодой человек, — не дергайте! Тут что-нибудь да не так... вы ведь звонили, дергали — не отпирают; значит, или они обе в обмороке, или...

"What?"— Что?

"I tell you what. Let's go fetch the porter, let him wake them up."— А вот что: пойдемте-ка за дворником; пусть он их сам разбудит.

"All right."— Дело!

Both were going down.— Оба двинулись вниз.

"Stay. You stop here while I run down for the porter."— Стойте! Останьтесь-ка вы здесь, а я сбегаю вниз за дворником.

"What for?"— Зачем оставаться?

"Well, you'd better."— А мало ли что?..

"All right."— Пожалуй...

"I'm studying the law you see! It's evident, e-vi-dent there's something wrong here!" the young man cried hotly, and he ran downstairs.— Я ведь в судебные следователи готовлюсь! Тут очевидно, оч-че-в-видно что-то не так! — горячо вскричал молодой человек и бегом пустился вниз по лестнице.

Koch remained. Once more he softly touched the bell which gave one tinkle, then gently, as though reflecting and looking about him, began touching the door-handle pulling it and letting it go to make sure once more that it was only fastened by the hook. Then puffing and panting he bent down and began looking at the keyhole: but the key was in the lock on the inside and so nothing could be seen.Кох остался, пошевелил еще раз тихонько звонком, и тот звякнул один удар; потом тихо, как бы размышляя и осматривая, стал шевелить ручку двери, притягивая и опуская ее, чтоб убедиться еще раз, что она на одном запоре. Потом пыхтя нагнулся и стал смотреть в замочную скважину; но в ней изнутри торчал ключ и, стало быть, ничего не могло быть видно.

Raskolnikov stood keeping tight hold of the axe. He was in a sort of delirium. He was even making ready to fight when they should come in. While they were knocking and talking together, the idea several times occurred to him to end it all at once and shout to them through the door. Now and then he was tempted to swear at them, to jeer at them, while they could not open the door! "Only make haste!" was the thought that flashed through his mind.Раскольников стоял и сжимал топор. Он был точно в бреду. Он готовился даже драться с ними, когда они войдут. Когда стучались и сговаривались, ему несколько раз вдруг приходила мысль кончить всё разом и крикнуть им из-за дверей. Порой хотелось ему начать ругаться с ними, дразнить их, покамест не отперли. «Поскорей бы уж»! — мелькнуло в его голове.

"But what the devil is he about? . . ." Time was passing, one minute, and another--no one came. Koch began to be restless.— Однако он, черт...
Время проходило, минута, другая — никто не шел. Кох стал шевелиться.

"What the devil?" he cried suddenly and in impatience deserting his sentry duty, he, too, went down, hurrying and thumping with his heavy boots on the stairs. The steps died away.— Однако черт!.. — закричал он вдруг и в нетерпении, бросив свой караул, отправился тоже вниз, торопясь и стуча по лестнице сапогами. Шаги стихли.

"Good heavens! What am I to do?"— Господи, что же делать!

Raskolnikov unfastened the hook, opened the door--there was no sound. Abruptly, without any thought at all, he went out, closing the door as thoroughly as he could, and went downstairs.Раскольников снял запор, приотворил дверь — ничего не слышно, и вдруг, совершенно уже не думая, вышел, притворил как мог плотнее дверь за собой и пустился вниз.

He had gone down three flights when he suddenly heard a loud voice below--where could he go! There was nowhere to hide. He was just going back to the flat.Он уже сошел три лестницы, как вдруг послышался сильный шум ниже, — куда деваться! Никуда-то нельзя было спрятаться. Он побежал было назад, опять в квартиру.

"Hey there! Catch the brute!"— Эй, леший, черт! Держи!

Somebody dashed out of a flat below, shouting, and rather fell than ran down the stairs, bawling at the top of his voice.С криком вырвался кто-то внизу из какой-то квартиры и не то что побежал, а точно упал вниз, по лестнице, крича во всю глотку:

"Mitka! Mitka! Mitka! Mitka! Mitka! Blast him!"— Митька! Митька! Митька! Митька! Митька! Шут те дери-и-и!

The shout ended in a shriek; the last sounds came from the yard; all was still. But at the same instant several men talking loud and fast began noisily mounting the stairs. There were three or four of them. He distinguished the ringing voice of the young man. "They!"Крик закончился взвизгом; последние звуки послышались уже на дворе; всё затихло. Но в то же самое мгновение несколько человек, громко и часто говоривших, стали шумно подниматься на лестницу. Их было трое или четверо. Он расслышал звонкий голос молодого. «Они!»

Filled with despair he went straight to meet them, feeling "come what must!" If they stopped him--all was lost; if they let him pass--all was lost too; they would remember him. They were approaching; they were only a flight from him--and suddenly deliverance! A few steps from him on the right, there was an empty flat with the door wide open, the flat on the second floor where the painters had been at work, and which, as though for his benefit, they had just left. It was they, no doubt, who had just run down, shouting. The floor had only just been painted, in the middle of the room stood a pail and a broken pot with paint and brushes. In one instant he had whisked in at the open door and hidden behind the wall and only in the nick of time; they had already reached the landing. Then they turned and went on up to the fourth floor, talking loudly. He waited, went out on tiptoe and ran down the stairs.В полном отчаянии пошел он им прямо навстречу: будь что будет! Остановят, всё пропало, пропустят, тоже всё пропало: запомнят. Они уже сходились; между ними оставалась всего одна только лестница — и вдруг спасение! В нескольких ступеньках от него, направо, пустая и настежь отпертая квартира, та самая квартира второго этажа, в которой красили рабочие, а теперь, как нарочно, ушли. Они-то, верно, и выбежали сейчас с таким криком. Полы только что окрашены, среди комнаты стоят кадочка и черепок с краской и с мазилкой. В одно мгновение прошмыгнул он в отворенную дверь и притаился за стеной, и было время: они уже стояли на самой площадке. Затем повернули вверх и прошли мимо, в четвертый этаж, громко разговаривая. Он выждал, вышел на цыпочках и побежал вниз.

No one was on the stairs, nor in the gateway. He passed quickly through the gateway and turned to the left in the street.Никого на лестнице! Под воротами тоже. Быстро прошел он подворотню и повернул налево по улице.

He knew, he knew perfectly well that at that moment they were at the flat, that they were greatly astonished at finding it unlocked, as the door had just been fastened, that by now they were looking at the bodies, that before another minute had passed they would guess and completely realise that the murderer had just been there, and had succeeded in hiding somewhere, slipping by them and escaping. They would guess most likely that he had been in the empty flat, while they were going upstairs. And meanwhile he dared not quicken his pace much, though the next turning was still nearly a hundred yards away. "Should he slip through some gateway and wait somewhere in an unknown street? No, hopeless! Should he fling away the axe? Should he take a cab? Hopeless, hopeless!"Он очень хорошо знал, он отлично хорошо знал, что они, в это мгновение, уже в квартире, что очень удивились, видя, что она отперта, тогда как сейчас была заперта, что они уже смотрят на тела и что пройдет не больше минуты, как они догадаются и совершенно сообразят, что тут только что был убийца и успел куда-нибудь спрятаться, проскользнуть мимо них, убежать; догадаются, пожалуй, и о том, что он в пустой квартире сидел, пока они вверх проходили. А между тем ни под каким видом не смел он очень прибавить шагу, хотя до первого поворота шагов сто оставалось. «Не скользнуть ли разве в подворотню какую-нибудь и переждать где-нибудь на незнакомой лестнице? Нет, беда! А не забросить ли куда топор? Не взять ли извозчика? Беда! беда!»

At last he reached the turning. He turned down it more dead than alive. Here he was half way to safety, and he understood it; it was less risky because there was a great crowd of people, and he was lost in it like a grain of sand. But all he had suffered had so weakened him that he could scarcely move. Perspiration ran down him in drops, his neck was all wet. "My word, he has been going it!" someone shouted at him when he came out on the canal bank.Наконец вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к тому же тут сильно народ сновал, и он стирался в нем, как песчинка. Но все эти мучения до того его обессилили, что он едва двигался. Пот шел из него каплями; шея была вся смочена. «Ишь нарезался!» — крикнул кто-то ему, когда он вышел на канаву.

He was only dimly conscious of himself now, and the farther he went the worse it was. He remembered however, that on coming out on to the canal bank, he was alarmed at finding few people there and so being more conspicuous, and he had thought of turning back. Though he was almost falling from fatigue, he went a long way round so as to get home from quite a different direction.Он плохо теперь помнил себя; чем дальше, тем хуже. Он помнил, однако, как вдруг, выйдя на канаву, испугался, что мало народу и что тут приметнее, и хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря на то что чуть не падал, он все-таки сделал крюку и пришел домой с другой совсем стороны.

He was not fully conscious when he passed through the gateway of his house! he was already on the staircase before he recollected the axe. And yet he had a very grave problem before him, to put it back and to escape observation as far as possible in doing so. He was of course incapable of reflecting that it might perhaps be far better not to restore the axe at all, but to drop it later on in somebody's yard. But it all happened fortunately, the door of the porter's room was closed but not locked, so that it seemed most likely that the porter was at home. But he had so completely lost all power of reflection that he walked straight to the door and opened it. If the porter had asked him, "What do you want?" he would perhaps have simply handed him the axe. But again the porter was not at home, and he succeeded in putting the axe back under the bench, and even covering it with the chunk of wood as before. He met no one, not a soul, afterwards on the way to his room; the landlady's door was shut. When he was in his room, he flung himself on the sofa just as he was--he did not sleep, but sank into blank forgetfulness. If anyone had come into his room then, he would have jumped up at once and screamed. Scraps and shreds of thoughts were simply swarming in his brain, but he could not catch at one, he could not rest on one, in spite of all his efforts. . . .Не в полной памяти прошел он и в ворота своего дома; по крайней мере он уже прошел на лестницу и тогда только вспомнил о топоре. А между тем предстояла очень важная задача: положить его обратно и как можно незаметнее. Конечно, он уже не в силах был сообразить, что, может быть, гораздо лучше было бы ему совсем не класть топора на прежнее место, а подбросить его, хотя потом, куда-нибудь на чужой двор. Но всё обошлось благополучно. Дверь в дворницкую была притворена, но не на замке, стало быть, вероятнее всего было, что дворник дома. Но до того уже он потерял способность сообразить что-нибудь, что прямо подошел к дворницкой и растворил ее. Если бы дворник спросил его: «что надо?» — он, может быть, так прямо и подал бы ему топор. Но дворника опять не было, и он успел уложить топор на прежнее место под скамью; даже поленом прикрыл по-прежнему. Никого, ни единой души, не встретил он потом до самой своей комнаты; хозяйкина дверь была заперта. Войдя к себе, он бросился на диван, так, как был. Он не спал, но был в забытьи. Если бы кто вошел тогда в его комнату, он бы тотчас же вскочил и закричал. Клочки и отрывки каких-то мыслей так и кишели в его голове; но он ни одной не мог схватить, ни на одной не мог остановиться, несмотря даже на усилия...


Table of Contents
Show in Russian and English
Show in English Only
Show in Russian Only




Recommended Books For Learning Russian

A Comprehensive Russian Grammar - A great reference on Russian grammar.

The New Penguin Russian Course: A Complete Course for Beginners - Probably the best course in a book.

The Big Silver Book of Russian Verbs - A great reference book of conjugated Russian verbs.

Russian Learners' Dictionary: 10,000 Russian Words in Frequency Order - A simple but powerful concept. Expand your vocabulary by learning the most used words first.