Russian Lessons .Net

Crime and Punishment
Fyodor Dostoevsky
Dual Language E-Book (Russian and English)


Russian E-Books. Books in Russian, English or Both side-by-side.

Table of Contents
Show in Russian and English
Show in English Only
Show in Russian Only

Crime and Punishment

Crime and Punishment
Fyodor Dostoevsky
Part 1
Chapter 1
Преступление и наказание
Федор Достоевский
Часть первая
1

On an exceptionally hot evening early in July a young man came out of the garret in which he lodged in S. Place and walked slowly, as though in hesitation, towards K. bridge.В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С — м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К — ну мосту.

He had successfully avoided meeting his landlady on the staircase. His garret was under the roof of a high, five-storied house and was more like a cupboard than a room. The landlady who provided him with garret, dinners, and attendance, lived on the floor below, and every time he went out he was obliged to pass her kitchen, the door of which invariably stood open. And each time he passed, the young man had a sick, frightened feeling, which made him scowl and feel ashamed. He was hopelessly in debt to his landlady, and was afraid of meeting her.Он благополучно избегнул встречи с своею хозяйкой на лестнице. Каморка его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру. Квартирная же хозяйка его, у которой он нанимал эту каморку с обедом и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в отдельной квартире, и каждый раз, при выходе на улицу, ему непременно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лестницу. И каждый раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился. Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться.

This was not because he was cowardly and abject, quite the contrary; but for some time past he had been in an overstrained irritable condition, verging on hypochondria. He had become so completely absorbed in himself, and isolated from his fellows that he dreaded meeting, not only his landlady, but anyone at all. He was crushed by poverty, but the anxieties of his position had of late ceased to weigh upon him. He had given up attending to matters of practical importance; he had lost all desire to do so. Nothing that any landlady could do had a real terror for him. But to be stopped on the stairs, to be forced to listen to her trivial, irrelevant gossip, to pestering demands for payment, threats and complaints, and to rack his brains for excuses, to prevaricate, to lie--no, rather than that, he would creep down the stairs like a cat and slip out unseen.Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив; но с некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию. Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой. Он был задавлен бедностью; но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить его. Насущными делами своими он совсем перестал и не хотел заниматься. Никакой хозяйки, в сущности, он не боялся, что бы та ни замышляла против него. Но останавливаться на лестнице, слушать всякий вздор про всю эту обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела, все эти приставания о платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать, — нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и улизнуть, чтобы никто не видал.

This evening, however, on coming out into the street, he became acutely aware of his fears.Впрочем, на этот раз страх встречи с своею кредиторшей даже его самого поразил по выходе на улицу.

"I want to attempt a thing /like that/ and am frightened by these trifles," he thought, with an odd smile. "Hm . . . yes, all is in a man's hands and he lets it all slip from cowardice, that's an axiom. It would be interesting to know what it is men are most afraid of. Taking a new step, uttering a new word is what they fear most. . . . But I am talking too much. It's because I chatter that I do nothing. Or perhaps it is that I chatter because I do nothing. I've learned to chatter this last month, lying for days together in my den thinking . . . of Jack the Giant-killer. Why am I going there now? Am I capable of /that/? Is /that/ serious? It is not serious at all. It's simply a fantasy to amuse myself; a plaything! Yes, maybe it is a plaything."«На какое дело хочу покуситься и в то же время каких пустяков боюсь! — подумал он с странною улыбкой. — Гм... да... всё в руках человека, и всё-то он мимо носу проносит, единственно от одной трусости... это уж аксиома... Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся... А впрочем, я слишком много болтаю. Оттого и ничего не делаю, что болтаю. Пожалуй, впрочем, и так: оттого болтаю, что ничего не делаю. Это я в этот последний месяц выучился болтать, лежа по целым суткам в углу и думая... о царе Горохе. Ну зачем я теперь иду? Разве я способен на это? Разве это серьезно? Совсем не серьезно. Так, ради фантазии сам себя тешу; игрушки! Да, пожалуй что и игрушки!»

The heat in the street was terrible: and the airlessness, the bustle and the plaster, scaffolding, bricks, and dust all about him, and that special Petersburg stench, so familiar to all who are unable to get out of town in summer--all worked painfully upon the young man's already overwrought nerves. The insufferable stench from the pot- houses, which are particularly numerous in that part of the town, and the drunken men whom he met continually, although it was a working day, completed the revolting misery of the picture. An expression of the profoundest disgust gleamed for a moment in the young man's refined face. He was, by the way, exceptionally handsome, above the average in height, slim, well-built, with beautiful dark eyes and dark brown hair. Soon he sank into deep thought, or more accurately speaking into a complete blankness of mind; he walked along not observing what was about him and not caring to observe it. From time to time, he would mutter something, from the habit of talking to himself, to which he had just confessed. At these moments he would become conscious that his ideas were sometimes in a tangle and that he was very weak; for two days he had scarcely tasted food.На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу, — всё это разом неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши. Нестерпимая же вонь из распивочных, которых в этой части города особенное множество, и пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершили отвратительный и грустный колорит картины. Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека. Кстати, он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен. Но скоро он впал как бы в глубокую задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье, и пошел, уже не замечая окружающего, да и не желая его замечать. Изредка только бормотал он что-то про себя, от своей привычки к монологам, в которой он сейчас сам себе признался. В эту же минуту он и сам сознавал, что мысли его порою мешаются и что он очень слаб: второй день как уж он почти совсем ничего не ел.

He was so badly dressed that even a man accustomed to shabbiness would have been ashamed to be seen in the street in such rags. In that quarter of the town, however, scarcely any shortcoming in dress would have created surprise. Owing to the proximity of the Hay Market, the number of establishments of bad character, the preponderance of the trading and working class population crowded in these streets and alleys in the heart of Petersburg, types so various were to be seen in the streets that no figure, however queer, would have caused surprise. But there was such accumulated bitterness and contempt in the young man's heart, that, in spite of all the fastidiousness of youth, he minded his rags least of all in the street. It was a different matter when he met with acquaintances or with former fellow students, whom, indeed, he disliked meeting at any time. And yet when a drunken man who, for some unknown reason, was being taken somewhere in a huge waggon dragged by a heavy dray horse, suddenly shouted at him as he drove past: "Hey there, German hatter" bawling at the top of his voice and pointing at him--the young man stopped suddenly and clutched tremulously at his hat. It was a tall round hat from Zimmerman's, but completely worn out, rusty with age, all torn and bespattered, brimless and bent on one side in a most unseemly fashion. Not shame, however, but quite another feeling akin to terror had overtaken him.Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. Впрочем, квартал был таков, что костюмом здесь было трудно кого-нибудь удивить. Близость Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и ремесленное население, скученное в этих серединных петербургских улицах и переулках, пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно было бы и удивляться при встрече с иною фигурой. Но столько злобного презрения уже накопилось в душе молодого человека, что, несмотря на всю свою, иногда очень молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих лохмотьев на улице. Другое дело при встрече с иными знакомыми или с прежними товарищами, с которыми вообще он не любил встречаться... А между тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда провозили в это время по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему вдруг, проезжая: «Эй ты, немецкий шляпник!» — и заорал во всё горло, указывая на него рукой, — молодой человек вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу. Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная, совсем рыжая, вся в дырах и пятнах, без полей и самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону. Но не стыд, а совсем другое чувство, похожее даже на испуг, охватило его.

"I knew it," he muttered in confusion, "I thought so! That's the worst of all! Why, a stupid thing like this, the most trivial detail might spoil the whole plan. Yes, my hat is too noticeable. . . . It looks absurd and that makes it noticeable. . . . With my rags I ought to wear a cap, any sort of old pancake, but not this grotesque thing. Nobody wears such a hat, it would be noticed a mile off, it would be remembered. . . . What matters is that people would remember it, and that would give them a clue. For this business one should be as little conspicuous as possible. . . . Trifles, trifles are what matter! Why, it's just such trifles that always ruin everything. . . ."«Я так и знал! — бормотал он в смущении, — я так и думал! Это уж всего сквернее! Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь пошлейшая мелочь, весь замысел может испортить! Да, слишком приметная шляпа... Смешная, потому и приметная... К моим лохмотьям непременно нужна фуражка, хотя бы старый блин какой-нибудь, а не этот урод. Никто таких не носит, за версту заметят, запомнят... главное, потом запомнят, ан и улика. Тут нужно быть как можно неприметнее... Мелочи, мелочи главное!.. Вот эти-то мелочи и губят всегда и всё...»

He had not far to go; he knew indeed how many steps it was from the gate of his lodging house: exactly seven hundred and thirty. He had counted them once when he had been lost in dreams. At the time he had put no faith in those dreams and was only tantalising himself by their hideous but daring recklessness. Now, a month later, he had begun to look upon them differently, and, in spite of the monologues in which he jeered at his own impotence and indecision, he had involuntarily come to regard this "hideous" dream as an exploit to be attempted, although he still did not realise this himself. He was positively going now for a "rehearsal" of his project, and at every step his excitement grew more and more violent.Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома: ровно семьсот тридцать. Как-то раз он их сосчитал, когда уж очень размечтался. В то время он и сам еще не верил этим мечтам своим и только раздражал себя их безобразною, но соблазнительною дерзостью. Теперь же, месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости, «безобразную» мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием, хотя всё еще сам себе не верил. Он даже шел теперь делать пробу своему предприятию, и с каждым шагом волнение его возрастало всё сильнее и сильнее.

With a sinking heart and a nervous tremor, he went up to a huge house which on one side looked on to the canal, and on the other into the street. This house was let out in tiny tenements and was inhabited by working people of all kinds--tailors, locksmiths, cooks, Germans of sorts, girls picking up a living as best they could, petty clerks, etc. There was a continual coming and going through the two gates and in the two courtyards of the house. Three or four door-keepers were employed on the building. The young man was very glad to meet none of them, and at once slipped unnoticed through the door on the right, and up the staircase. It was a back staircase, dark and narrow, but he was familiar with it already, and knew his way, and he liked all these surroundings: in such darkness even the most inquisitive eyes were not to be dreaded.С замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему дому, выходившему одною стеной на канаву, а другою в — ю улицу. Этот дом стоял весь в мелких квартирах и заселен был всякими промышленниками — портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким чиновничеством и проч. Входящие и выходящие так и шмыгали под обоими воротами и на обоих дворах дома. Тут служили три или четыре дворника. Молодой человек был очень доволен, не встретив ни которого из них, и неприметно проскользнул сейчас же из ворот направо на лестницу. Лестница была темная и узкая, «черная», но он всё уже это знал и изучил, и ему вся эта обстановка нравилась: в такой темноте даже и любопытный взгляд был неопасен.

"If I am so scared now, what would it be if it somehow came to pass that I were really going to do it?" he could not help asking himself as he reached the fourth storey. There his progress was barred by some porters who were engaged in moving furniture out of a flat. He knew that the flat had been occupied by a German clerk in the civil service, and his family. This German was moving out then, and so the fourth floor on this staircase would be untenanted except by the old woman. "That's a good thing anyway," he thought to himself, as he rang the bell of the old woman's flat. The bell gave a faint tinkle as though it were made of tin and not of copper. The little flats in such houses always have bells that ring like that. He had forgotten the note of that bell, and now its peculiar tinkle seemed to remind him of something and to bring it clearly before him. . . . He started, his nerves were terribly overstrained by now. In a little while, the door was opened a tiny crack: the old woman eyed her visitor with evident distrust through the crack, and nothing could be seen but her little eyes, glittering in the darkness. But, seeing a number of people on the landing, she grew bolder, and opened the door wide. The young man stepped into the dark entry, which was partitioned off from the tiny kitchen. The old woman stood facing him in silence and looking inquiringly at him. She was a diminutive, withered up old woman of sixty, with sharp malignant eyes and a sharp little nose. Her colourless, somewhat grizzled hair was thickly smeared with oil, and she wore no kerchief over it. Round her thin long neck, which looked like a hen's leg, was knotted some sort of flannel rag, and, in spite of the heat, there hung flapping on her shoulders, a mangy fur cape, yellow with age. The old woman coughed and groaned at every instant. The young man must have looked at her with a rather peculiar expression, for a gleam of mistrust came into her eyes again. «Если о сю пору я так боюсь, что же было бы, если б и действительно как-нибудь случилось до самого дела дойти?..» — подумал он невольно, проходя в четвертый этаж. Здесь загородили ему дорогу отставные солдаты-носильщики, выносившие из одной квартиры мебель. Он уже прежде знал, что в этой квартире жил один семейный немец, чиновник: «Стало быть, этот немец теперь выезжает, и, стало быть, в четвертом этаже, по этой лестнице и на этой площадке, остается, на некоторое время, только одна старухина квартира занятая. Это хорошо... на всякой случай...» — подумал он опять и позвонил в старухину квартиру. Звонок брякнул слабо, как будто был сделан из жести, а не из меди. В подобных мелких квартирах таких домов почти всё такие звонки. Он уже забыл звон этого колокольчика, и теперь этот особенный звон как будто вдруг ему что-то напомнил и ясно представил... Он так и вздрогнул, слишком уже ослабели нервы на этот раз. Немного спустя дверь приотворилась на крошечную щелочку: жилица оглядывала из щели пришедшего с видимым недоверием, и только виднелись ее сверкавшие из темноты глазки. Но увидав на площадке много народу, она ободрилась и отворила совсем. Молодой человек переступил через порог в темную прихожую, разгороженную перегородкой, за которою была крошечная кухня. Старуха стояла перед ним молча и вопросительно на него глядела. Это была крошечная, сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая. Белобрысые, мало поседевшие волосы ее были жирно смазаны маслом. На ее тонкой и длинной шее, похожей на куриную ногу, было наверчено какое-то фланелевое тряпье, а на плечах, несмотря на жару, болталась вся истрепанная и пожелтелая меховая кацавейка. Старушонка поминутно кашляла и кряхтела. Должно быть, молодой человек взглянул на нее каким-нибудь особенным взглядом, потому что и в ее глазах мелькнула вдруг опять прежняя недоверчивость.

"Raskolnikov, a student, I came here a month ago," the young man made haste to mutter, with a half bow, remembering that he ought to be more polite.— Раскольников, студент, был у вас назад тому месяц, — поспешил пробормотать молодой человек с полупоклоном, вспомнив, что надо быть любезнее.

"I remember, my good sir, I remember quite well your coming here," the old woman said distinctly, still keeping her inquiring eyes on his face.— Помню, батюшка, очень хорошо помню, что вы были, — отчетливо проговорила старушка, по-прежнему не отводя своих вопрошающих глаз от его лица.

"And here . . . I am again on the same errand," Raskolnikov continued, a little disconcerted and surprised at the old woman's mistrust. "Perhaps she is always like that though, only I did not notice it the other time," he thought with an uneasy feeling.— Так вот-с... и опять, по такому же дельцу... — продолжал Раскольников, немного смутившись и удивляясь недоверчивости старухи. «Может, впрочем, она и всегда такая, да я в тот раз не заметил», — подумал он с неприятным чувством.

The old woman paused, as though hesitating; then stepped on one side, and pointing to the door of the room, she said, letting her visitor pass in front of her:Старуха помолчала, как бы в раздумье, потом отступила в сторону и, указывая на дверь в комнату, произнесла, пропуская гостя вперед:

"Step in, my good sir."— Пройдите, батюшка.

The little room into which the young man walked, with yellow paper on the walls, geraniums and muslin curtains in the windows, was brightly lighted up at that moment by the setting sun.Небольшая комната, в которую прошел молодой человек, с желтыми обоями, геранями и кисейными занавесками на окнах, была в эту минуту ярко освещена заходящим солнцем.

"So the sun will shine like this /then/ too!" flashed as it were by chance through Raskolnikov's mind, and with a rapid glance he scanned everything in the room, trying as far as possible to notice and remember its arrangement. But there was nothing special in the room. The furniture, all very old and of yellow wood, consisted of a sofa with a huge bent wooden back, an oval table in front of the sofa, a dressing-table with a looking-glass fixed on it between the windows, chairs along the walls and two or three half-penny prints in yellow frames, representing German damsels with birds in their hands--that was all. In the corner a light was burning before a small ikon. Everything was very clean; the floor and the furniture were brightly polished; everything shone. «И тогда, стало быть, так же будет солнце светить!..» — как бы невзначай мелькнуло в уме Раскольникова, и быстрым взглядом окинул он всё в комнате, чтобы по возможности изучить и запомнить расположение. Но в комнате не было ничего особенного. Мебель, вся очень старая и из желтого дерева, состояла из дивана с огромною выгнутою деревянною спинкой, круглого стола овальной формы перед диваном, туалета с зеркальцем в простенке, стульев по стенам да двух-трех грошовых картинок в желтых рамках, изображавших немецких барышень с птицами в руках, — вот и вся мебель. В углу перед небольшим образом горела лампада. Всё было очень чисто: и мебель, и полы были оттерты под лоск; всё блестело.

"Lizaveta's work," thought the young man. There was not a speck of dust to be seen in the whole flat.«Лизаветина работа», — подумал молодой человек. Ни пылинки нельзя было найти во всей квартире.

"It's in the houses of spiteful old widows that one finds such cleanliness," Raskolnikov thought again, and he stole a curious glance at the cotton curtain over the door leading into another tiny room, in which stood the old woman's bed and chest of drawers and into which he had never looked before. These two rooms made up the whole flat.«Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота», — продолжал про себя Раскольников и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую, крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда он еще ни разу не заглядывал. Вся квартира состояла из этих двух комнат.

"What do you want?" the old woman said severely, coming into the room and, as before, standing in front of him so as to look him straight in the face.— Что угодно? — строго произнесла старушонка, войдя в комнату и по-прежнему становясь прямо перед ним, чтобы глядеть ему прямо в лицо.

"I've brought something to pawn here," and he drew out of his pocket an old-fashioned flat silver watch, on the back of which was engraved a globe; the chain was of steel.— Заклад принес, вот-с! — И он вынул из кармана старые плоские серебряные часы. На оборотной дощечке их был изображен глобус. Цепочка была стальная.

"But the time is up for your last pledge. The month was up the day before yesterday."— Да ведь и прежнему закладу срок. Еще третьего дня месяц как минул.

"I will bring you the interest for another month; wait a little."— Я вам проценты еще за месяц внесу; потерпите.

"But that's for me to do as I please, my good sir, to wait or to sell your pledge at once."— А в том моя добрая воля, батюшка, терпеть или вещь вашу теперь же продать.

"How much will you give me for the watch, Alyona Ivanovna?"— Много ль за часы-то, Алена Ивановна?

"You come with such trifles, my good sir, it's scarcely worth anything. I gave you two roubles last time for your ring and one could buy it quite new at a jeweler's for a rouble and a half."— А с пустяками ходишь, батюшка, ничего, почитай, не стоит. За колечко вам прошлый раз два билетика внесла, а оно и купить-то его новое у ювелира за полтора рубля можно.

"Give me four roubles for it, I shall redeem it, it was my father's. I shall be getting some money soon."— Рубля-то четыре дайте, я выкуплю, отцовские. Я скоро деньги получу.

"A rouble and a half, and interest in advance, if you like!"— Полтора рубля-с и процент вперед, коли хотите-с.

"A rouble and a half!" cried the young man.— Полтора рубля! — вскрикнул молодой человек.

"Please yourself"--and the old woman handed him back the watch. The young man took it, and was so angry that he was on the point of going away; but checked himself at once, remembering that there was nowhere else he could go, and that he had had another object also in coming.— Ваша воля. — И старуха протянула ему обратно часы. Молодой человек взял их и до того рассердился, что хотел было уже уйти; но тотчас одумался, вспомнив, что идти больше некуда и что он еще и за другим пришел.

"Hand it over," he said roughly.— Давайте! — сказал он грубо.

The old woman fumbled in her pocket for her keys, and disappeared behind the curtain into the other room. The young man, left standing alone in the middle of the room, listened inquisitively, thinking. He could hear her unlocking the chest of drawers.Старуха полезла в карман за ключами и пошла в другую комнату за занавески. Молодой человек, оставшись один среди комнаты, любопытно прислушивался и соображал. Слышно было, как она отперла комод.

"It must be the top drawer," he reflected. "So she carries the keys in a pocket on the right. All in one bunch on a steel ring. . . . And there's one key there, three times as big as all the others, with deep notches; that can't be the key of the chest of drawers . . . then there must be some other chest or strong-box . . . that's worth knowing. Strong-boxes always have keys like that . . . but how degrading it all is."«Должно быть, верхний ящик, — соображал он. — Ключи она, стало быть, в правом кармане носит... Все на одной связке, в стальном кольце... И там один ключ есть всех больше, втрое, с зубчатою бородкой, конечно, не от комода... Стало быть, есть еще какая-нибудь шкатулка, али укладка... Вот это любопытно. У укладок всё такие ключи... А впрочем, как это подло всё...»

The old woman came back.Старуха воротилась.

"Here, sir: as we say ten copecks the rouble a month, so I must take fifteen copecks from a rouble and a half for the month in advance. But for the two roubles I lent you before, you owe me now twenty copecks on the same reckoning in advance. That makes thirty-five copecks altogether. So I must give you a rouble and fifteen copecks for the watch. Here it is."— Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с. Да за два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек. А всего, стало быть, тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить за часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.

"What! only a rouble and fifteen copecks now!"— Как! так уж теперь рубль пятнадцать копеек!

"Just so."— Точно так-с.

The young man did not dispute it and took the money. He looked at the old woman, and was in no hurry to get away, as though there was still something he wanted to say or to do, but he did not himself quite know what.Молодой человек спорить не стал и взял деньги. Он смотрел на старуху и не спешил уходить, точно ему еще хотелось что-то сказать или сделать, но как будто он и сам не знал, что именно...

"I may be bringing you something else in a day or two, Alyona Ivanovna --a valuable thing--silver--a cigarette-box, as soon as I get it back from a friend . . ." he broke off in confusion.— Я вам, Алена Ивановна, может быть, на днях, еще одну вещь принесу... серебряную... хорошую... папиросочницу одну... вот как от приятеля ворочу... — Он смутился и замолчал.

"Well, we will talk about it then, sir."— Ну тогда и будем говорить, батюшка.

"Good-bye--are you always at home alone, your sister is not here with you?" He asked her as casually as possible as he went out into the passage.— Прощайте-с... А вы всё дома одни сидите, сестрицы-то нет? — спросил он как можно развязнее, выходя в переднюю.

"What business is she of yours, my good sir?"— А вам какое до нее, батюшка, дело?

"Oh, nothing particular, I simply asked. You are too quick. . . . Good-day, Alyona Ivanovna."— Да ничего особенного. Я так спросил. Уж вы сейчас... Прощайте, Алена Ивановна!

Raskolnikov went out in complete confusion. This confusion became more and more intense. As he went down the stairs, he even stopped short, two or three times, as though suddenly struck by some thought. When he was in the street he cried out,Раскольников вышел в решительном смущении. Смущение это всё более и более увеличивалось. Сходя по лестнице, он несколько раз даже останавливался, как будто чем-то внезапно пораженный. И наконец, уже на улице, он воскликнул:

"Oh, God, how loathsome it all is! and can I, can I possibly. . . . No, it's nonsense, it's rubbish!" he added resolutely. "And how could such an atrocious thing come into my head? What filthy things my heart is capable of. Yes, filthy above all, disgusting, loathsome, loathsome!--and for a whole month I've been. . . ."«О боже! как это всё отвратительно! И неужели, неужели я... нет, это вздор, это нелепость! — прибавил он решительно. — И неужели такой ужас мог прийти мне в голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце! Главное: грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц...»

But no words, no exclamations, could express his agitation. The feeling of intense repulsion, which had begun to oppress and torture his heart while he was on his way to the old woman, had by now reached such a pitch and had taken such a definite form that he did not know what to do with himself to escape from his wretchedness. He walked along the pavement like a drunken man, regardless of the passers-by, and jostling against them, and only came to his senses when he was in the next street. Looking round, he noticed that he was standing close to a tavern which was entered by steps leading from the pavement to the basement. At that instant two drunken men came out at the door, and abusing and supporting one another, they mounted the steps. Without stopping to think, Raskolnikov went down the steps at once. Till that moment he had never been into a tavern, but now he felt giddy and was tormented by a burning thirst. He longed for a drink of cold beer, and attributed his sudden weakness to the want of food. He sat down at a sticky little table in a dark and dirty corner; ordered some beer, and eagerly drank off the first glassful. At once he felt easier; and his thoughts became clear.Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения. Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей. Он шел по тротуару как пьяный, не замечая прохожих и сталкиваясь с ними, и опомнился уже в следующей улице. Оглядевшись, он заметил, что стоит подле распивочной, в которую вход был с тротуара по лестнице вниз, в подвальный этаж. Из дверей, как раз в эту минуту, выходили двое пьяных и, друг друга поддерживая и ругая, взбирались на улицу. Долго не думая, Раскольников тотчас же спустился вниз. Никогда до сих пор не входил он в распивочные, но теперь голова его кружилась, и к тому же палящая жажда томила его. Ему захотелось выпить холодного пива, тем более что внезапную слабость свою он относил и к тому, что был голоден. Он уселся в темном и грязном углу, за липким столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан. Тотчас же всё отлегло, и мысли его прояснели.

"All that's nonsense," he said hopefully, "and there is nothing in it all to worry about! It's simply physical derangement. Just a glass of beer, a piece of dry bread--and in one moment the brain is stronger, the mind is clearer and the will is firm! Phew, how utterly petty it all is!"«Всё это вздор, — сказал он с надеждой, — и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство! Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря, — и вот, в один миг, крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое всё это ничтожество!..»

But in spite of this scornful reflection, he was by now looking cheerful as though he were suddenly set free from a terrible burden: and he gazed round in a friendly way at the people in the room. But even at that moment he had a dim foreboding that this happier frame of mind was also not normal.Но, несмотря на этот презрительный плевок, онглядел уже весело, как будто внезапно освободясь от какого-то ужасного бремени, и дружелюбно окинул глазами присутствующих. Но даже и в эту минуту он отдаленно предчувствовал, что вся эта восприимчивость к лучшему была тоже болезненная.

There were few people at the time in the tavern. Besides the two drunken men he had met on the steps, a group consisting of about five men and a girl with a concertina had gone out at the same time. Their departure left the room quiet and rather empty. The persons still in the tavern were a man who appeared to be an artisan, drunk, but not extremely so, sitting before a pot of beer, and his companion, a huge, stout man with a grey beard, in a short full-skirted coat. He was very drunk: and had dropped asleep on the bench; every now and then, he began as though in his sleep, cracking his fingers, with his arms wide apart and the upper part of his body bounding about on the bench, while he hummed some meaningless refrain, trying to recall some such lines as these:В распивочной на ту пору оставалось мало народу. Кроме тех двух пьяных, что попались на лестнице, вслед за ними же вышла еще разом целая ватага, человек в пять, с одною девкой и с гармонией. После них стало тихо и просторно. Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду мещанин; товарищ его, толстый, огромный, в сибирке и с седою бородой, очень захмелевший, задремавший на лавке и изредка, вдруг, как бы спросонья, начинавший прищелкивать пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать верхнею частию корпуса, не вставая с лавки, причем подпевал какую-то ерунду, силясь припомнить стихи, вроде:

"His wife a year he fondly loved
His wife a--a year he--fondly loved."

Or suddenly waking up again:

"Walking along the crowded row
He met the one he used to know."
Целый год жену ласкал,
Цел-лый год же-ну лас-кал...

Или вдруг, проснувшись, опять:

По Подьяческой пошел,
Свою прежнюю нашел...

But no one shared his enjoyment: his silent companion looked with positive hostility and mistrust at all these manifestations. There was another man in the room who looked somewhat like a retired government clerk. He was sitting apart, now and then sipping from his pot and looking round at the company. He, too, appeared to be in some agitation.Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на все эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью. Был тут и еще один человек, с виду похожий как бы на отставного чиновника. Он сидел особо, перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже как будто в некотором волнении.

Next Chapter - Chapter 2

Table of Contents
Show in Russian and English
Show in English Only
Show in Russian Only