| Raskolnikov had a fearful dream. He dreamt he was back in his
childhood in the little town of his birth. He was a child about seven
years old, walking into the country with his father on the evening of
a holiday. It was a grey and heavy day, the country was exactly as he
remembered it; indeed he recalled it far more vividly in his dream
than he had done in memory. The little town stood on a level flat as
bare as the hand, not even a willow near it; only in the far distance,
a copse lay, a dark blur on the very edge of the horizon. A few paces
beyond the last market garden stood a tavern, a big tavern, which had
always aroused in him a feeling of aversion, even of fear, when he
walked by it with his father. There was always a crowd there, always
shouting, laughter and abuse, hideous hoarse singing and often
fighting. Drunken and horrible-looking figures were hanging about the
tavern. He used to cling close to his father, trembling all over when
he met them. Near the tavern the road became a dusty track, the dust
of which was always black. It was a winding road, and about a hundred
paces further on, it turned to the right to the graveyard. In the
middle of the graveyard stood a stone church with a green cupola where
he used to go to mass two or three times a year with his father and
mother, when a service was held in memory of his grandmother, who had
long been dead, and whom he had never seen. On these occasions they
used to take on a white dish tied up in a table napkin a special sort
of rice pudding with raisins stuck in it in the shape of a cross. He
loved that church, the old-fashioned, unadorned ikons and the old
priest with the shaking head. Near his grandmother's grave, which was
marked by a stone, was the little grave of his younger brother who had
died at six months old. He did not remember him at all, but he had
been told about his little brother, and whenever he visited the
graveyard he used religiously and reverently to cross himself and to
bow down and kiss the little grave. And now he dreamt that he was
walking with his father past the tavern on the way to the graveyard;
he was holding his father's hand and looking with dread at the tavern.
A peculiar circumstance attracted his attention: there seemed to be
some kind of festivity going on, there were crowds of gaily dressed
townspeople, peasant women, their husbands, and riff-raff of all
sorts, all singing and all more or less drunk. Near the entrance of
the tavern stood a cart, but a strange cart. It was one of those big
carts usually drawn by heavy cart-horses and laden with casks of wine
or other heavy goods. He always liked looking at those great cart-
horses, with their long manes, thick legs, and slow even pace, drawing
along a perfect mountain with no appearance of effort, as though it
were easier going with a load than without it. But now, strange to
say, in the shafts of such a cart he saw a thin little sorrel beast,
one of those peasants' nags which he had often seen straining their
utmost under a heavy load of wood or hay, especially when the wheels
were stuck in the mud or in a rut. And the peasants would beat them so
cruelly, sometimes even about the nose and eyes, and he felt so sorry,
so sorry for them that he almost cried, and his mother always used to
take him away from the window. All of a sudden there was a great
uproar of shouting, singing and the balalaïka, and from the tavern a
number of big and very drunken peasants came out, wearing red and blue
shirts and coats thrown over their shoulders. | Страшный сон приснился Раскольникову. Приснилось ему его детство, еще в их городке. Он лет семи и гуляет в праздничный день, под вечер, с своим отцом за городом. Время серенькое, день удушливый, местность совершенно такая же, как уцелела в его памяти: даже в памяти его она гораздо более изгладилась, чем представлялась теперь во сне. Городок стоит открыто, как на ладони, кругом ни ветлы; где-то очень далеко, на самом краю неба, чернеется лесок. В нескольких шагах от последнего городского огорода стоит кабак, большой кабак, всегда производивший на него неприятнейшее впечатление и даже страх, когда он проходил мимо его, гуляя с отцом. Там всегда была такая толпа, так орали, хохотали, ругались, так безобразно и сипло пели и так часто дрались; кругом кабака шлялись всегда такие пьяные и страшные рожи... Встречаясь с ними, он тесно прижимался к отцу и весь дрожал. Возле кабака дорога, проселок, всегда пыльная, и пыль на ней всегда такая черная. Идет она, извиваясь, далее и шагах в трехстах огибает вправо городское кладбище. Среди кладбища каменная церковь с зеленым куполом, в которую он раза два в год ходил с отцом и с матерью к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно, и которую он никогда не видал. При этом всегда они брали с собою кутью на белом блюде, в салфетке, а кутья была сахарная из рису и изюму, вдавленного в рис крестом. Он любил эту церковь и старинные в ней образа, большею частию без окладов, и старого священника с дрожащею головой. Подле бабушкиной могилы, на которой была плита, была и маленькая могилка его меньшого брата, умершего шести месяцев и которого он тоже совсем не знал и не мог помнить; но ему сказали, что у него был маленький брат, и он каждый раз, как посещал кладбище, религиозно и почтительно крестился над могилкой, кланялся ей и целовал ее. И вот снится ему: они идут с отцом по дороге к кладбищу и проходят мимо кабака; он держит отца за руку и со страхом оглядывается на кабак. Особенное обстоятельство привлекает его внимание: на этот раз тут как будто гулянье, толпа разодетых мещанок, баб, их мужей и всякого сброду. Все пьяны, все поют песни, а подле кабачного крыльца стоит телега, но странная телега. Это одна из тех больших телег, в которые впрягают больших ломовых лошадей и перевозят в них товары и винные бочки. Он всегда любил смотреть на этих огромных ломовых коней, долгогривых, с толстыми ногами, идущих спокойно, мерным шагом и везущих за собою какую-нибудь целую гору, нисколько не надсаждаясь, как будто им с возами даже легче, чем без возов. Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая, саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка. Но вот вдруг становится очень шумно: из кабака выходят с криками, с песнями, с балалайками пьяные-препьяные большие такие мужики в красных и синих рубашках, с армяками внакидку. |
